Их планы были раскрыты, заговорщиков арестовали незадолго до мероприятия. По поручению суда было произведено судебное расследование «касательно, планировавшегося покушения на господина рейхсканцлера», но доказательств для осуждения заговорщиков не хватало. В конце 1933 года из-за нехватки доказательств с Лютера были сняты все обвинения. Незадолго до открытия новым немецким коалиционным правительством заседания рейхстага 21 марта 1933 года (Потсдамский день), человек, называвший себя ясновидящим, сообщил, что каждую ночь кто-то делает подкоп к Потсдамской гарнизонной церкви, выбранной для торжественной церемонии. Гестапо последовало указаниям этого странного человека и на самом деле обнаружило довольно длинный тоннель. С помощью ящика динамита кто-то собирался взорвать рейхсканцлера, пожилого президента Пауля фон Гинденбурга, все правительство и многочисленных почетных гостей! Они даже заготовили радиосвязь, чтобы сообщить об успехе операции. К огромнейшей досаде гестапо, злоумышленников так и не нашли 11.
Через некоторое время служба безопасности перехватила письмо одного немца, бывшего коммуниста и бывшего фашиста из французского города Палессо. В письме кто-то обещал не успокаиваться, пока не застрелит Гитлера. Вскоре выяснилось, что это Людвиг Асснер. Асснер писал, что знает этого человека. Французские полицейские нашли автора письма, которого все считали чудаком, так как он открыто собирал деньги на свой замысел. Французские полицейские предусмотрительно передали данные о его личности в немецкие таможенные службы 12. Такое добровольное сотрудничество зарубежных тайных служб по защите Гитлера было не единственным случаем. В то время как Асснер, собственно, провидчески писал, что «этот человек [Гитлер] разверзнет пропасть перед немцами и Германией», фашистский режим в первые годы своего существования пользовался отменной международной репутацией.
Был ли Гитлер, по их мнению, несмотря на все недостатки режима, великим сыном немецкого народа? Репрессии против противников национал-социализма и евреев рассматривались как преходящие меры, с которыми можно было скрепя сердце смириться. Считалось, что диктаторский в своей начальной фазе режим Гитлера приведет к консолидации немецкого народа! Большой внешнеполитический успех, которого Гитлер добился первоначально, деморализовал многих его противников в Германии. «Может быть, всё эти немцы и иностранцы правы, усматривая добро в национал-социализме, который мне чужд? — спрашивал себя противник Гитлера. — Может быть, я действительно только представитель «тончайшей прослойки»13? Может быть, все дело в каком-то моем изъяне характера, что я не чувствую внутреннего участия во всей этой радости и ликовании?»14
Кому хотелось стоять в стороне, когда Германия наконец получила признание, кому хотелось стать предателем родины? Кому хотелось поднять руку на обожаемого всеми Гитлера, который привел страну к такому яркому успеху?
Этого хотелось многим.
Однако шансы на покушение резко уменьшились после прихода фашистов к власти. На основании списков разыскиваемых лиц, которые велись долгие годы с чрезвычайной тщательностью, уже в феврале 1933 года прошла первая волна чисток. Многие из тех, кто во времена Веймарской республики открыто называл себя врагом Гитлера и подтверждал это словом и делом, на основании скользкого параграфа «закона о заключении» оказывался сначала в тюрьме на неопределенный срок, а потом в концентрационном лагере.
После смерти Гинденбурга Гитлер занял пост президента, сделав очередной шаг на пути к неограниченной власти. Президент Гитлер мог использовать и духовный метод для защиты своей личности. 2 августа 1934 года он приказал, чтобы вся армия заново приняла присягу, однако присягнула не так, как предусматривал прежний закон — народу, родине и конституции, а ему лично. После этого уже не было «верности родине», только «верность фюреру» — еще одно препятствие для врагов Гитлера в рядах армии, которые при любых обстоятельствах считали клятву священной. Сам Гитлер гордо говорил: «В будущем наверняка не будет ни одного человека, у которого было бы больше авторитета, чем у меня. Таким образом, мое существование представляет большую ценность». Правда, потом он добавлял: «Меня в любой момент может убить какой-нибудь преступник, какой-нибудь идиот»16.
