Когда же «эта зима тревоги нашей»[476] прошла, и с наступлением весны вновь началось немецкое продвижение вперёд, к Гитлеру возвратилась его уверенность, и, находясь в окрылённом настроении, он даже высказывает своё недовольство тем, что судьбой ему, мол, предназначено вести войну только со второстепенными противниками. Но какой хрупкой была эта его вера в себя и какими издёрганными были его нервы, видно из одной записи в дневнике начальника генштаба сухопутных войск: «Уже всегда имевшая место недооценка возможностей врага принимает постепенно гротескные формы, — пишет тот, — о серьёзной работе уже не может быть и речи. Болезненное реагирование на впечатления момента и полная несостоятельность в оценках командного аппарата и его возможностей — вот что характерно для этого т.н. «командования»»[477]. Правда, план операций на лето 1942 года создавал впечатление, что опыт минувшего года Гитлера чему-то научил. Вместо того, чтобы вести наступление, как раньше, тремя клиньями, теперь вся наступательная мощь сосредотачивается на юге, чтобы «окончательно уничтожить оставшиеся ещё в распоряжении Советов силы и в максимальной степени лишить их важнейших военно-экономических центров». Планировались также своевременное прекращение операций, подготовка зимних квартир и, в случае необходимости, сооружение по аналогии с «Западным валом» оборонительной линии («Восточный вал»), которая позволила бы вести хоть в течение ста лет такую войну, «какая не доставляла бы уже нам тогда особенных хлопот»[478]. Но когда во второй половине июля 1942 года немецкие войска вышли к Дону, не загнав, как планировалось, противника в большой «котёл». Гитлер вновь пошёл на поводу у своего нетерпения и своих нервов и забыл все уроки прошлого лета. 23 июля он отдал приказ разделить наступление на две одновременные наступательные операции по сходящимся направлениям: группа армий «Б» должна была через Сталинград прорваться к Астрахани на Каспийском море, а группа армий «А» — уничтожить вражеские войска под Ростовом, а затем выйти к восточному побережью Чёрного моря и двигаться на Баку: силам, державшим до начала наступления фронт протяжённостью в восемьсот километров, к концу операции предстояло прикрывать линию длиной более чем в четыре тысячи километров, к тому же ещё не вынудив противника вступить в сражение и уж тем более не разгромив его.
Гитлеровская эйфория в оценке собственных возможностей была, вероятно, продиктована обманчиво выглядевшей географической картой: к концу лета 1942 года его власть по своей протяжённости достигла апогея. Немецкие войска стояли вдоль всего побережья Атлантического океана от мыса Нордкап до испанской границы, в Финляндии, повсюду на Балканах, а также в Северной Африке, где уже разгромленный, по мнению союзников, генерал Роммель и непривычного облика бормотали на загадочных языках приветственные слова, по бескрайней степи, где не было и намёка на тень, войска, поднимая тучи пыли, катились вперёд. В конце августа они вышли на южном направлении к охваченным огнём, разрушенным нефтеперегонным заводам Майкопа; от нефти, служившей в длинных, ожесточённых дискуссиях прошедших недель оправданием этого наступления, Гитлеру не досталось почти ничего. 21 августа немецкие солдаты подняли знамя со свастикой над Эльбрусом, самой высокой горой Кавказа. Два дня спустя части 6-й армии вышли к Волге у Сталинграда.
Однако внешность была обманчивой. Для ведения быстро разраставшейся войны на трёх континентах, на морях и в воздухе, не хватало людей, вооружения, транспортных средств, сырья, а также командных кадров. Находясь в зените, Гитлер давно уже был побеждённым человеком. Разражавшиеся подобно ударам кризисы и неудачи, чьи последствия ещё больше усугублялись его упрямством, демонстрировали весь ирреальный характер этой гигантски растянувшейся в географическом пространстве власти.
