Три ноябрьских наступательных операции стали вехами перелома в войне — инициатива окончательно перешла на сторону противника. Словно желая ещё раз доказать самому себе свою способность принимать достойные полководца решения, Гитлер 11 ноября отдаёт приказ о вступлении в неоккупированную часть Франции, а в речи, посвящённой очередной годовщине ноябрьского путча 1923 года, торжественно заявляет, как будто стремясь зафиксировать публично и тем самым лишить себя свободы принятия какого-либо оперативного решения, о взятии Сталинграда как о выдающейся победе. Одновременно он застывает на позиции той особенной неустойчивости, какая возникает только на почве рухнувших ожиданий.
«В моём лице они… имеют против себя такого противника, который вообще не помышляет о слове «капитулировать»! Моей привычкой всегда было, ещё когда я был ребёнком, — тогда, может быть, невоспитанность, а по большому счёту, может быть, всё же и добродетель, — оставлять последнее слово за собой. И все наши противники могут быть уверены: та Германия сложила оружие без четверти двенадцать, я же принципиально всегда останавливаюсь только в пять минут первого!»[486].
Отныне это становится его новой стратегией, заменившей все прошлые концепции: Держаться! До последнего патрона! Когда поражение Фрицатья,
Явления интеллектуального разложения сопровождаются повсеместно ощущаемым процессом распада в технике руководства. Вечером после начала высадки союзников в Северной Африке Гитлер произнёс упомянутую речь в Мюнхене и отправился затем, в сопровождении своих адъютантов и лично близких ему лиц, в «Бергхоф» в Берхтесгадене, Кейтель и Йодль поселились там в здании на окраине, штаб оперативного руководства вермахта находился в спецпоезде на станции Зальцбург, тогда как генеральный штаб сухопутных войск, практически занимавшийся операциями, располагался далеко отсюда, в мазурской штаб-квартире близ Ангербурга в Восточной Пруссии. И в течение последующих дней Гитлер оставался в Берхтесгадене и вместо того, чтобы обсуждать и организовывать меры по обороне, он испытывал чуть ли не эстетическое удовлетворение от того, что именно против него была мобилизована эта гигантская армада; он опьянял себя возможностью — между тем уже упущенной — развернуть далеко идущие операции и критиковал осторожные действия противника: сам он, по его словам, высадился бы непосредственно у Рима, что было бы короче и психологически эффективней, и таким манером блокировал бы войска «оси» и в Северной Африке, и в Южной Италии и уничтожил бы их[488].
