Прикрытием служила мастерская. Мы притворялись художниками. В мансарде дома номер семнадцать по улице Сен-Пэр в тесной вытянутой комнатушке, на пятнадцати квадратных метрах, не более, мы расставили мольберты, разложили краски, развесили холсты. Окно-фонарь в потолке позволяло нам работать полный световой день. Под ним, занимая всю середину помещения, стояли два больших стола, сдвинутых вместе. На одном – две пишущие машинки, на втором – горы промокательной бумаги. По стенам висели полки с моими химическими реактивами и особыми чернилами, тщательно расставленными по порядку: пусть нужный цвет будет всегда под рукой. Мы не поленились натыкать кистей между ними, чтобы посторонние думали, будто в склянках растворитель, тушь и белила. Я смастерил и укрепил под столами десятки узких ящиков, – там спокойно сушилось множество документов, не привлекая ненужного внимания, не загромождая и без того тесное пространство мастерской. Еще на стенах красовались диковинные картины. Мы сами со смехом и шутками состряпали их на скорую руку, а потом прятали с обратной стороны удостоверения, готовые для передачи связным. Мы не нарушали общего распорядка дома, неукоснительно соблюдали все предписания, не раздражали консьержа и честно ходили мимо него с палитрами и этюдниками. Резкие запахи с чердака не вызывали у соседей вопросов. Художники, что с них возьмешь? Не удивлялся и представитель компании энергоснабжения, когда приходил снимать показания счетчика. Напротив, при каждом посещении лаборатории он вслух восхищался нашими творческими успехами. Когда шаги на лестнице стихали, мы хохотали до слез. Вот уж истинные шедевры, не поспоришь!
Наша подпольная лаборатория, как ни странно, действительно возникла благодаря Всеобщему союзу евреев Франции, официальному учреждению, созданному правительством Виши на средства, изъятые у еврейских организаций, принудительно упраздненных. Союз в первую очередь опекал несовершеннолетних, помещал их в детские дома, оплачивал обучение и вполне сносное питание, так что многие считали это начинание благородной и честной попыткой помочь евреям. На самом же деле французское правительство нашло идеальный способ опередить других союзников Германии и наладить бесперебойную депортацию, прикрываясь благотворительностью. Союз выдавал еврейским семьям, лишенным права на труд, прожиточный минимум. Селил в особых пансионах тех, кто лишился жилья. Вскоре они оказывались в полной зависимости от своих «благодетелей». Их ставили на учет и сразу отправляли в лагеря. Некоторые из руководства Союза, внезапно осознав, что помимо воли участвуют в злодеяниях, решили создать собственную подпольную сеть; ее деятельность они финансировали из фондов Союза. Вербовали добровольцев, преимущественно из числа еврейских скаутов, молодых людей, отважных, энергичных, мечтающих вступить в Сопротивление. Эти юноши и девушки образовали костяк нашей организации. У «Шестерки» было то преимущество, что ее агенты, внедренные в Союз и полицию, имели доступ к спискам евреев, размещенных по приютам или живущих у себя в квартирах, которых собирались арестовать и выслать.
В лабораторию «Шестерки» меня направили последним из пяти сотрудников, но именно я коренным образом изменил весь технологический процесс от начала и до конца. Когда Кувшинка показала мне, как стирает с удостоверения штамп «еврей» с помощью гигроскопической ваты, пропитанной в обычном пятновыводителе или в кипящей жавелевой воде, а потом Сюзи цветным карандашом закрашивает фон, я чуть в обморок не упал! Этот способ мог привести к самым плачевным последствиям. При контакте с человеческой кожей, от пота штамп снова проступит, став желтым. Это я им сразу объяснил. А если не нейтрализовать пятновыводитель щелочью, он разъест картон, который станет рыхлым, как промокашка, на месте исправления. Всё, удостоверение безнадежно испорчено. На глазах у изумленной публики я продемонстрировал действие реактивов моего собственного изобретения. Затем подробно рассказал, что и как им предстоит делать впредь. С моей точки зрения, ничего сложного. Эти технологические тонкости я усвоил, когда работал красильщиком под руководством настоящего химика. Благодаря ему я научился окрашивать ткань так, чтобы, например, цвет поменял только хлопок, а шерстяные нити остались прежними или наоборот. Помогло и знакомство со свойствами молочной кислоты на маслобойне. Да, экспериментами я увлекся рано, в четырнадцать лет. Мне непременно хотелось удалить «несмываемые» пятна чернил. За годы всевозможных опытов по-настоящему стойких пятен я так и не обнаружил: все они исчезали при определенных условиях.
Их неподдельное восхищение меня позабавило. Сюзи называла меня волшебником. Кувшинка через некоторое время решила помогать детям: раз появился настоящий химик, она здесь больше не нужна.
