Долго лавировали по узким, кажущимся непроходимыми протокам. Наконец, открылась каменная добротная пристань. Борт клипера мягко ткнулся в подвешенные вдоль кромки мола толстые связки подгнившего тростника. На пристань полетели канаты.
— Нас никто не встречает? — негромко заметила Адония.
— Все уже знают, что мы прибыли, — ответил старик. — Но соберутся в трапезной только к вечеру. Сейчас никто не оставит ни работ, ни молитвы.
Покачнувшись и едва не упав, Адония ступила на берег. Старик, придерживая девушку за локоть и так же нелепо раскачиваясь, повёл её к белеющему в конце мола каменному строению. Смущённо проговорил:
— После стольких дней в море — по твёрдой земле ходить трудно…
— Где, — спросила Адония, озирая окрестности, — мне можно будет устроиться?
— Вот когда, — ответил старик, вводя её в длинный каменный дом, — осмотришь здесь всё, тогда и решишь. Поселишься, где понравится больше всего.
— Почтенный отче, — сказала Адония, когда они вошли в аккуратную, скромно обставленную комнату. — Мне нужно исповедоваться.
— Облегчить душу — это главное дело, доченька. Посмотришь на братию, и к кому сердце потянется — того и проси принять исповедь.
— Примите вы, отче.
— Прямо сейчас?
— Если можно.
Старик кивнул, произнёс вслух несколько молитв, присел на невысокую скамью и приготовился слушать. Однако Адония, как ни старалась, не могла произнести ни слова. Она лишь дрожала, как в лихорадке, и кусала неровно сросшиеся губы.
— Пойдём, — сказал старик, вставая, — пойдём, доченька, походим по острову. Подыши свежим воздухом, наполни глаза простором. Времени у нас, прости за напоминание, предовольно.
Они вышли из дома и двинулись по неширокой мощёной плоским булыжником дорожке. Спустя час, когда Адония повернула, огибая угол скалы, её взгляду открылась длинная, неровная линия серых коробок, обращённых маленькими, в решётках, оконцами в сторону моря.
— Что это? — внезапно остановившись и как будто испугавшись чего-то, спросила девушка.
— Западный край Эрмшира. Первое пристанище для наших гостей.
— В этих коробках…
— Да, доченька. Сюда помещаются те, кого мы привозим. Отъявленные, непримиримые. Вроде известных мне из твоих упоминаний Регента или Филиппа.
— И… Что?
— Они находятся в полном уединении по многу лет. Еда и вода им подаётся так, что они не видят самих подающих. Перед их глазами — лишь море да птицы. Что, подумай, совершается в преступной душе, когда глаза день за днём видят величественную красоту морского заката?
— А по скольку лет?
— Каждый — по-разному. Однажды приходит день, когда гость обращается к приносящим еду… как бы понятнее… иным голосом. Приходит день, когда человеку больше всего на свете нужен человек.
— И что тогда?
— Тогда мы спрашиваем у гостя согласия и переселяем на другой, лесной остров, где шум прибоя не мешает вести беседы. К восточному берегу Эрмшира.
— И гость теперь каждый день видит красоту восхода.
— Именно так.
— Там — тоже коробки?
— Там — уже нет. Отдельно стоящие, из брёвен, домики — кельи. Там гость никого из соседей не видит. Он говорит только кем-то из братьев.
— Но из домика можно сбежать?
— О, нет. То есть возможность имеется, но пока в человеке бодрствуют такие мысли, он не покинет западного берега. Ни за что.
— Кто же знает, какие мысли бодрствуют в человеке?
— Для братьев, проведших здесь жизнь — это открытая книга. Тем более, что, пройдя подобное…
— Подождите, отче! Вы хотите сказать, что некоторые из монахов…
— Разумеется. И не некоторые. Подавляющее большинство братии — это те, кого привезли когда-то сюда как отъявленных, кровавых злодеев. Те, чьи души… как бы выговорить на понятном тебе… излечились.
— Какая странная мысль. Преступника можно не наказывать, а… лечить?
— И можно, и нужно. Ах, если бы иметь возможность рассказать об этом всем тюремщикам на Земле!
— Какой странный закон, отче.
— О чём ты?
— О дальнейшей судьбе… гостя. Отсюда можно бы было сбежать — но только в том случае, если удалось бы сбежать от себя.
— И к тому же, вообрази, что получает здесь человек взамен петли или топора, там, в большом мире!
Они некоторое время шли молча. Затем старик произнёс:
— Если желаешь, завтра можем взять лодку и отправиться к восточному берегу.
— Да, отче. Очень желаю.
Утром следующего дня они уже стояли под старым дуплистым деревом на вершине большого холма. Внизу, на просматриваемых сквозь заросли деревьев полянах, виднелись небольшие бревенчатые домики.
— Ах, как бы хотелось поселиться здесь! — вздохнула Адония и глаза её наполнились слезами. — Устроить возле домика огород. Посадить овощи. Своими руками… Я никогда не видела, как растёт морковка. Только на кухне… И взять сюда мою собачку… И ах, если бы только ещё одно — ту картину, его портрет возле водяной мельницы!
— Но ведь собачку сюда допустить нельзя!
— Почему же?
— Место не то.
— Не понимаю.
