— Таких больших — две, — громко пояснил кто-то, — а ещё средних и меньше — двадцать четыре.
Стали вносить и расставлять вдоль стены другие картины. Адония, изнемогающая от волнения птичка, металась от рамы к раме, приседала, вставала, вскрикивала, всхлипывала и, не пряча наполненных слёзками глаз, говорила:
— Какая красота! Смотрите, какая красота! Смотрите, смотрите!
— А девочка-то и впрямь с живинкой, — негромко произнёс кто-то.
Адония не расслышала, а патер, повернувшись на звук голоса, многозначительно поднял палец.
Прошёл не один час, но Адония забыла о времени. Как заворожённая, обойдя все остальные картины, сидела она на каком — то стуле напротив той, с водяной мельницей, и, не отрываясь, смотрела. Такое счастье было на её лице, такое благоговение, что никто, без всяких на то указаний, не заступал и не заслонял от неё картину. Даже очень тяжёлые предметы обносили вокруг.
— А вот это действительно роскошь! — вдруг громко проговорил патер.
Адония на миг оглянулась, посмотрела на поблёскивающую лаком и обтянутую чем-то вызывающе красным мебель, и снова вернулась к задумчивому пастушку.
Очнулась она от тишины. Встрепенувшись, глянула вокруг себя — и увидела, что всё из повозок перенесено, работа закончена, а все стоят молча и смотрят на неё, и на суровых обветренных лицах бродят улыбки.
— Кажется, я знаю, что следует сделать, — торжественно проговорил Люпус. — Завесьте-ка её обратно парусиной, джентльмены, на улице дождь, и отнесите в залу к нашей юной наследнице.
— Ах, патер! — вскрикнула потрясённая девочка.
— И, кто-нибудь, — добавил довольный монах, протягивая Адонии руку для поцелуя, — скажите поварам, что обедать будем в северном бастионе. В кают-компании.
С колотящимся сердцем, не чувствуя — дышит она или нет, хлопотала Адония вокруг рамы. Картину наклонили, чтобы прошла под свод коридора, тяжело топая, понесли, и объявленная наследница, уцепившись за свисающий край парусины, топая ботфортиками, принялась помогать.
Как удачно оказалась выдвинута кровать! Как раз возле свободной панели стены и поместилась картина. Цынногвер осторожно снял парусину, отступил, вытирая пот. Встретив короткий взгляд синих глаз, поклонился.
Все, и Адония тоже, обедали на втором этаже, в капитанской. Но девочка ничего не ела. Она только сидела среди капитанов, за общим столом, и не переставая теребила свой хлыстик. Задумчивая улыбка светилась на её лице.
Отобедали, и повара проворно утащили посуду.
— Ну что же, — произнёс Люпус. — Добыча хорошая. Расписывать поровну, на всех?
— Наверное, так, патер. Поход этот был общим.
— И пирата встретили вместе?
— Да, и его.
— Ну, картины и утварь оценим потом, — как бы советуясь, проговорил монах. — Сейчас считаем только чистое золото.
Он подошёл к стене, потянул за витой свисающий шнур. Отъехала в сторону тяжёлая бархатная портьера. За ней, на стене, открылся деревянный, окрашенный чёрной краской планшет. Вверху на нём были нанесены имена — всего с дюжину, а под ними, в столбики, выписаны какие-то цифры. Люпус взял мел, дописал к трём столбикам, к цифрам внизу, ещё по одной. Отошёл. Подытожил:
— А всё-таки Джованьолли на первом месте. Пока. Как видим, торговля ромом — прибыльнее, чем морские походы!
Он через минуту ушёл. Мужчины, их было в кают-компании шесть, достали трубки, табак. Вздохнув, Адония встала из-за стола.
— Примите мою благодарность, джентльмены, — проговорила она, — за доставленный праздник.
— Для нас истинное удовольствие — доставить вам праздник, ваше великанство, — почтительно, с потешно серьёзным лицом ответил Филипп.
— Что, рассказали уже? — рассмеялась Адония. И вдруг, сгоняя улыбки с весёлых лиц, строго спросила: — А кто выиграл-то в прошлый раз? Табакерку — Цынногвер или великанство — Филипп?
В кают-компании повисла звенящая тишина.
— Ну что ж это вы? — лукавым, как бы заговорщицким голосом, приглушённо пробормотала Адония. — Как будто бы испугались. Я что, страшнее того встреченного на юге пирата?
— Кажется, да! — шумно выдохнув, ответил Филипп.
— Так кто же?!
— Цынногвер выиграл, — твёрдо сказал Глюзий. — А Филипп проиграл табакерку. Если уж всё знаешь, так должна понимать, почему Регент, а не кто-то другой подошёл к тебе обниматься.
— И, честно признаться, — быстро добавил Филипп, — мы все ему очень завидуем. Ваше бесподобное великанство.
Адония подошла к слегка побледневшему Регенту. Пристально взглянула в лицо. Так же, как несколько часов назад, уткнула в грудь ему хлыстик. И, заложив свободную руку за поясницу, торжественно проговорила:
— Прощён.
И удалилась, провожаемая хохотом и звучными хлопками аплодисментов.
