— Нет, сегодня явно не ваш день! Так уж случилось, что я поинтересовался насчет мускулатуры и мозолей. Нагаока говорит, что его жена выросла в деревне и привыкла скакать верхом, лазить по горам и всякое такое. Его послушать, так она была настоящий мальчишка-сорванец. — Он стоял, раскачиваясь на каблуках, глаза самодовольно блестели.
Акитада пребывал в растерянности.
— Вы уверены? Тогда зачем было кромсать ее лицо? С какой целью?
Кобэ взял его под руку и повел к выходу.
— Да ладно, не берите в голову! Для одного дня вы уже достаточно навредили. Почему бы вам не пойти домой? Вы, помнится, говорили, у вас матушка хворает, так что вас там наверняка заждались. — Он произнес эти слова отеческим тоном, намеренно стараясь уколоть побольнее.
Высвободив руку, Акитада процедил:
— Нельзя ли мне только сначала коротко переговорить с братом Нагаоки?
— Нет! — отрезал Кобэ тоном, не терпящим возражений. Глаза его при этом были холодны.
— Ни сегодня, ни завтра и вообще никогда. Выбросьте это дело из головы. Оно вас не касается.
Возможно, четыре года назад Акитада, не так хорошо знакомый с Кобэ, мог бы еще попытаться упросить его разрешить ему свидание с обвиняемым, но сейчас, встретив этот неумолимый взгляд, он просто сухо откланялся, повернулся и вышел.
Шагая в ярости к дому, он даже не заметил, что погода изменилась. Город зябко ежился от холодных порывов ветра и застилавших небо свинцовых туч. Люди спешили по домам, на бегу придерживая шляпы и поднимая воротники. Сухая листва кружилась в танце и забивалась в закутки зданий и под бамбуковые ограды.
Дома ему открыл Сабуро, и его морщинистое старческое лицо тут же расплылось в добродушной улыбке. Акитада промчался мимо него в дом, где теперь укрылись от ветра матушкины монахи. Их заунывные голоса эхом гуляли по коридорам.
Заслышав шаги брата, ему навстречу выбежала Ёсико. Глаза ее сияли, когда она радостно приветствовала его.
— Как там она? — сухо поинтересовался Акитада, чье лицо и голос были мрачнее тучи.
От радости Ёсико вмиг не осталось и следа.
— Пока никаких перемен. — Она робко переминалась с ноги на ногу. — Что-то… случилось?
— Нет. То есть да. То есть не обращай внимания. К тебе это не имеет отношения. Если матушка не звала меня, то я пойду в свою комнату.
— Нет, она не звала. Но… что же все-таки случилось? Или ты не можешь говорить об этом?
Глядя на ее встревоженное лицо, Акитада вдруг почувствовал себя виноватым из-за того, что сорвал на ней свой гнев на Кобэ.
— Прости, — пробормотал он. — Тебе не о чем беспокоиться. Просто меня обидели — оскорбили мою чертову гордость и чувство собственного достоинства. Пошли. Если хочешь, я тебе расскажу.
Личико Ёсико просветлело, и она последовала за ним в его комнату.
— Шелк-то хоть доставили? — спросил Акитада, оглядывая ее скромное темно-синее кимоно.
— Да! Об этом я и хотела тебе сообщить! Только знаешь, Акитада, не надо тебе было покупать для меня такую роскошную материю. И зачем два отреза да еще ткань для отделки? Да у меня в жизни не было ничего столь дорогого и роскошного! Наверное, заплатил целую уйму денег? Акитада улыбнулся:
— Ну, не такую уж и уйму. И потом, сестричка, я же теперь человек состоятельный, и увидеть тебя в красивом наряде для меня великая радость.
— Я тебе очень благодарна, братец, только, наверное, не придется мне их много носить. Особенно розовое.
— Почему?
— Из-за матушки.
В первый момент Акитада даже воспылал гневом к матушке, когда представил, что даже в этом она отказывает родной дочери. Но потом он сообразил, в чем дело. Устыдившись своих мыслей, он сказал:
— Да, сестрица, мы действительно должны быть готовы надеть траур, когда придет время. Правда, возможно, все не так и плохо.
Но Ёсико покачала головой:
— Нет, это скорее всего произойдет до наступления весны. Боюсь, даже совсем скоро. Она уже начала отхаркиваться кровью.
Акитаду одолело уныние.
— А что говорит врач? Ёсико потупилась.
— Он говорит, конец близок.
— И она не требовала меня к себе?
Ёсико молча покачала головой. Акитада сидел, растерянно разглядывая свои руки. «Как же сильно она, должно быть, ненавидит меня», — подумал он. Он чувствовал, что мать оставит ему в наследство эти вечные горькие сомнения и отчужденность. Тяжелый вздох вырвался из его груди.
— Она очень больна, — осторожно проговорила Ёсико. — Даже на себя совсем не похожа.
Акитада не ответил.
— А у тебя усталый вид. Ты ел что-нибудь в городе?
— Что? Нет. Был так занят, что забыл.
Ёсико ушла и вернулась с миской лапши и порцией рисовых колобков на подносе. Она тихонько наблюдала, пока он ел. Аппетита не было, но после еды он почувствовал себя лучше. Отставив в сторону недоеденную лапшу, он сказал с благодарностью:
— Все-таки хорошо, что я вернулся. — И, поморщившись, торопливо поправился: — Вернее, к тебе. Ведь в этом доме я никогда не был счастлив.
Слова его поразили Ёсико.
