На ёлку пришли полюбоваться Нина и её не говорящий сын Серёга. Стеша и Серёга сразу занялись игрой, а Нина с Аней стали петь романсы. Они спели и «На заре ты её бигуди», и «Утро гуманное, утро с едою», и «Не входи, родимая, в пропасть обезьян».
– А рождественские песни вы какие-нибудь знаете? – спросила Стеша. – Вы знаете «Идёт Адвент»? На-аступит день, на-аступит ночь…
– Нет, милая, к сожалению, не знаю, – ответила Нина.
– Аня, – подал голос Костя, – а спой, пожалуйста, «Ich steh an deiner Krippen hier».
– Хорошо, – согласилась Аня.
Стеша и Серёга отползли под шатёр нижних веток ели. «Ум и сердце, мужество и мою душу – всё прими в подарок, Иисус; всё, что ты дал мне, я дарю тебе, лежащему в колыбели», – пела Аня, и было похоже, будто корабль плывёт. – «Я ещё не был рождён, – Нина начала подтягивать мелодию, – когда ты появился на свет…» Серёга и Стеша стояли, взявшись за руки, у стола. Стеша стала тянуть Серёгу за руки, пытаясь с ним потанцевать. – «И прежде, чем я был создан твоей рукой, ты знал, каким я буду».
«Я лежал в глубинах ночи смертной, ты стал моим солнцем. Ты дал мне свет, жизнь, радость. О солнце веры, как прекрасны твои лучи!» – Костя увидел, как изменилось лицо Ани (по нему проходил свет огоньков с ёлки – жёлтый-красный-синий-зелёный). «Я смотрю на тебя с радостью и не могу отвести взгляда», – Аня смотрела на Костю, Нина – на то, как Стеша и Серёга танцевали, неуклюже, как два робота, а Костя смотрел на всё происходящее, на всё на это, но не из себя, а из той синевы, которая теперь установилась в нём вместо прежней тоски и ужаса. «О, если бы мой разум был бездной, а душа моя – бескрайним морем, тогда бы я смог объять тебя!»
