Потерпевшая вздохнула, и Соболев готов был поклясться, что на ее щеках вспыхнули алые пятна. Она волновалась, но со стороны все выглядело вполне невинно, как будто женщина просто стеснялась озвучивать при людях пикантные подробности своей личной жизни.
– Он… мне неловко говорить… Аркадий зажимал меня в углу и шептал на ухо всякие непристойности. Щипал меня за грудь и бедра. Говорил, что хочет меня как женщину.
– Вранье! – воскликнул Соболев, понимая, что ведет себя сейчас неправильно. Ему следовало бы не орать, краснея, как уличенный в позорном проступке школьник, а обдумывать вопросы, которые могли бы загнать лгунью в тупик.
– В первый раз это случилось на защите кандидата наук Романова, – глядя ему прямо в глаза, ответила Кислова. – Я накрывала стол, когда он подошел ко мне сзади, обхватил меня руками, а потом… – Софья закрыла лицо руками, – потом запустил руку в вырез моего платья. Я, конечно, сопротивлялась. Может быть, недостаточно решительно. Ведь он доктор наук, профессор. Не могла же я с ним поступить так, как поступила бы с любым другим хамом. Он лапал меня руками и потел. Он тогда тоже был нетрезв. Не знаю, что бы произошло, если бы в комнату не зашли его коллеги. Кто-то даже хохотнул, сказав что-то типа: «Ну ты ходок, Аркаша!»
– Сказочка на ночь! – усмехнулся Соболев. – Допросите наших профессоров и узнаете правду.
– А мы так и сделали, – огорошил его Чирков, глядя на него без улыбки. – По-вашему, мы тут в игры играем, что ли?
– Второй случай был связан с моей дальней родственницей Ольгой Клюкой, – продолжала потерпевшая. – Она приходится мне двоюродной племянницей и учится в нашем университете. Оля – необычайно красивая девушка, чего Аркадий Александрович, конечно, не мог не заметить. Он не принял у нее зачет и потребовал явиться на пересдачу. Зная, чем это может кончиться, я пришла вступиться за девушку, по-хорошему попросила его об одолжении. Мы были одни в его кабинете, и Аркадий сделал мне прямое предложение, сказав, что я могу решить проблему в два счета, если соглашусь встретиться с ним в другой обстановке.
– Чушь! – воскликнул Соболев, до глубины души потрясенный вероломством лаборантки. – Знаю я вашу Клюку. Она – полная дура, а ко всему прочему известная шлюшка.
– Ну, что я говорила, – со вздохом отметила Кислова и обратила на следователя взгляд, полный немой скорби. – Я знала, что он все будет отрицать. Мы, женщины, бываем так беззащитны…
Аркадий уже не испытывал к ней того священного трепета, который заставлял его мучительно краснеть еще утром. Он понял также, что под личиной простой, незамысловатой лаборантки скрывается жесткий холодный игрок, способный на многое ради той цели, о которой Соболев пока не имел никакого представления. Теперь ему хотелось наброситься на нее тут же в кабинете, вцепиться руками в ее волосы, может быть, стукнуть для того, чтобы наконец увидеть страх в ее глазах, услышать просьбу о пощаде. Он понимал, что так не поступают мужчины, что желание таскать за волосы – скорее женский удел. Но ненависть его была велика. Ее трудно было облечь в форму красивых, хорошо поставленных вопросов и ядовитых реплик, которыми он обычно усмирял самых непримиримых оппонентов. Теперь он не мог защищаться, а сохранил лишь способность негодовать, выражая свои чувства короткими никчемными восклицаниями, ударами руки по колену и взглядами, кажется, способными воспламенить бумаги на столе следователя.
Странно, но это не производило на окружающих никакого впечатления. Чирков, стуча клавишами компьютера, заполнял протокол. Сама потерпевшая обстоятельно рассказывала о событиях той самой ночи, делая паузы лишь для того, чтобы смахнуть слезинку с белесых ресниц или проглотить комок, который вставал в ее горле, когда она описывала шокирующие детали их последнего свидания. Адвокат Дубровская методично все записывала в блокнот, изредка бросая на клиента внимательные взгляды. «Потерпите. Еще не время», – шептала она, а Соболев готов был душу заложить дьяволу для того, чтобы узнать, когда наступит
– Итак, вы утверждаете, что обвиняемый домогался вас еще до того самого случая, о котором мы сегодня ведем речь? – начала Дубровская свой допрос.
«Неужели и мой адвокат воспринимает болтовню потерпевшей как чистую правду? – в отчаянии думал Аркадий, но адвокат сделала ему упреждающий жест, заставив промолчать. – Они все повредились умом? Взгляните на нее и на меня! Приобщите к материалам дела портрет Виктории как вещественное доказательство моей невиновности!»
– Да, я утверждаю, что Аркадий домогался меня, – стояла на своем женщина.
– Вам это было неприятно?
– Ну, не то чтобы совсем неприятно, – потерпевшая почти застенчиво взглянула на взбешенного профессора. – Аркадий Александрович – мужчина видный, красивый и успешный. Его внимание льстило мне. Но я была не готова к близким отношениям.
«Тьфу ты, пакость какая!» – выругался про себя Соболев, не понимая, куда же клонит его адвокат.
