Антибиотик заметил это движение и предложил:
– Как насчет красненького? Кровь согреем – по стаканчику не повредит в такую-то сырость. И для сердца полезно. Мне говорили, что у французов инфарктов практически не бывает, а все потому, что красное вино пьют. А в нем – кислород и солнечная энергия…
– Не откажусь, – кивнул Ващанов, потирая ладони. – Я сегодня что-то целый день на нервах… Погода, наверное, давит.
Неслышно возникший в кабинете официант ловко наполнил два фужера «Хванчкарой» – любимым вином Виктора Палыча – и удалился так же незаметно, как и появился.
– Да, Гена, тяжело тебе приходится, – сочувственно закивал Антибиотик, пригубив свой бокал. – А с другой стороны – кому сейчас легко? Время такое… Раньше говорили: хочешь жить – умей вертеться. А теперь, чтобы жить, нужно не просто уметь вертеться, а уметь вертеться быстро, да при этом надо еще через подножки перепрыгивать, которые тебе со всех сторон подставляют… М-да… Так вот – почему я тебя сегодня побеспокоил, от дел оторвал… У моего хорошего друга неприятность на днях случилась. Он в выходные на дачу отъезжал. Вернулся, а квартирку-то его обнесли… Много чего хорошего взяли, и все бы ничего, как говорится. Бог дал – Бог и взял… Но есть одно обстоятельство… Пропала одна очень дорогая для друга моего вещица…
– Какая вещица? – быстро спросил Ващанов.
Геннадий Петрович уже допил свое вино и нервно покручивал в руках пустой фужер. Виктор Палыч искоса глянул на подполковника и пожевал губами. Казалось, самый обычный вопрос Ващанова почему-то вызвал раздражение Антибиотика, словно он не хотел отвечать… Помолчав немного, старик все же сказал:
– Картина пропала. Ее обязательно нужно найти. За расходами дело не станет, ты меня знаешь… Кстати, доля твоя за медь через два дня будет у тебя… Мое слово крепкое…
– Спасибо, – растерянно пробормотал Геннадий Петрович. Он никак не ожидал, что Виктор Палыч выдернул его на разговор из-за квартирной кражи. Ведь Антибиотику-то поднять обнос[79] в некотором роде было бы даже проще, чем сотрудникам милиции. Старику – вернее, его людям – не нужно тратить время и силы на разную бюрократическую волокиту… Опять же на допросах подозреваемых можно не стесняться… А уж контактов в уголовном мире у Виктора Палыча, как говорится, дай Бог каждому… Или не дай Бог никому, если точнее… – А что же это за картина такая, за которую сам Виктор Палыч хлопочет? – спросил Ващанов, пытливо заглядывая Антибиотику в глаза.
Старик нахмурился. Нет, все же не зря Гене подполковничьи погоны повесили. Ишь как по болевым точкам бьет – влет тему просекает, чувствуется школа оперская… Антибиотик хмыкнул и подумал о том, что смысла тянуть интригующую паузу нет никакого – либо надо рассказывать Ващанову все как есть, либо не надо было вообще заводить с ним этот разговор. Наконец Виктор Палыч кивнул и, отхлебнув глоток вина, ответил:
– Скажу, Геночка, скажу… Тебе – скажу. Но только тебе. Мы с тобой люди взрослые, обойдемся без предупреждений и клятв… Картина эта – «Эгина» Рембрандта. Знаешь такого художника?
Ващанову показалось, что он ослышался. Удивление подполковника было столь сильным, что он даже не обратил внимания на подколку, прозвучавшую в последней фразе Антибиотика. Геннадий Петрович, конечно, не был большим знатоком живописи, но про рембрандтовскую «Эгину» и про ее историю слышал…
– Копия? – нарушил наконец паузу Ващанов, облизывая разом пересохшие губы.
– Нет, Гена, не копия, – медленно покачал головой Виктор Палыч. – В том-то и дело, что не копия…
Геннадий Петрович сделал глотательное движение и полез в карман за своим «Беломором»:
– Так «Эгина» же… Она же в Эрмитаже висит…
Антибиотик вместо ответа молча посмотрел в глаза подполковнику долгим немигающим взглядом, от которого у Геннадия Петровича противно засосало под ложечкой.
– Понимаю, – хрипло сказал Ващанов, отводя взгляд, хотя, положа руку на сердце, он ни хрена еще не понимал в той запутке, в которую затаскивал его Виктор Палыч. Подполковник откашлялся, взял со стола бутылку «Хванчкары» и щедро плеснул себе в бокал. Выпил залпом и почувствовал, как по жилам пошло приятное тепло. Антибиотик по-прежнему молчал. Геннадий Петрович закурил, откашлялся еще раз и спросил: – А кто еще знает, что в Эрмитаже… что там не совсем Рембрандт висит?
Виктор Палыч встал из-за стола и сделал несколько быстрых шагов по кабинету. Резко повернувшись, он снова в упор посмотрел на Ващанова и глухо сказал:
– Про это сейчас четыре человека знают. Я, друг мой, у которого эту картину взяли, из Эрмитажа один серьезный человек… И ты, Гена… Все. Сразу хочу предупредить: что для дела нужно – спрашивай, но, по-моему, все вопросы относительно биографии этой «Эгины» – лишние…
Старик лукавил. На самом деле об «Эгине» знало чуть больше народу… Но зачем Гене лишняя информация?
– Понимаю, – кивнул Геннадий Петрович. – Только…
– Что «только»? – раздраженно спросил Антибиотик.
Ващанов раздавил в пепельнице «беломорину» и поднял на старика взгляд:
