Вот и в лагере, куда прибыл Барон, не было среди пятерки воров единства и братства. За общак[86] отвечал Гиви Чвирхадзе, кутаисский еврей с погонялом Гурген. Несмотря на молодость (ему едва минуло двадцать шесть), у Гиви была достойная репутация среди воров, потому и доверили ему общак… Впрочем, и остальные четверо «бродяг арестантского мира» в солидный возраст еще не вошли. Гурген хоть и родился в Кутаиси, но считался московским вором – он осел в столице в восемнадцатилетнем возрасте и при желании мог говорить по-русски совершенно чисто, почти без акцента. Другое дело, что желание такое возникало у Гиви крайне редко, он считал, что странный, какой-то плавающий кавказский акцент добавляет весомости и значимости его словам.
Гургена поддерживали Миша Китаец (тоже москвич) и калининский вор Толя Босой. Двое других – питерский Витька Антибиотик и вологодский Коля Нос – москвичей не любили и постоянно ломали головы над тем, как бы их «подвинуть» – и от общака, и от рычагов управления мужиками. Приход в зону авторитетного Барона (а он был старше годами и заслужённее каждого из воркутинской пятерки) мог изменить ситуацию – и Антибиотик надеялся, что не в пользу москвичей. В конце концов, и Барон, и Антибиотик родились в Питере, а земляки должны помогать друг другу… О Гургене Юрка раньше почти ничего не знал, Китайца встречал однажды, про Босого и Носа слыхал краем уха… А о Витьке Антибиотике, крещенном еще на первом сроке авторитетным вором Дядей Ваней, Михеев слышал много… Говорили, что на пересылке, перед тем как попасть в воркутинский лагерь, Витька «вместе кушал» с казанским Рашпилем – человеком хитрым и жестоким, придерживавшимся воровских понятий не из-за идеи, а исключительно по выгоде, хоть и нечего ему было предъявить по существу… Для Барона близость к Рашпилю, с которым он несколько раз пересекался, была не самой лучшей рекомендацией, да и о самом Антибиотике поговаривали разное: мол, паренек-то из молодых, да ранний, не любит останавливаться ни перед чем, а человек встанет на его дороге – затопчет легко и без раздумий лишних. Как и Рашпиль… Недаром, видать, народ русский поговорку выдумал про то, что свой свояка видит издалека… Хотя на словах-то Витька всегда был за «братство жуликов» да за «дружбу воровскую», но… Казалось почему-то Юрке, что легко перешагнет Антибиотик через все эти понятия, если карта ляжет так, что будет это Витьке выгодно… Не нравились Барону глаза молодого вора, потому как было в них нечто общее с глазами тех, о ком Михеев точно знал, что к оперу бегают. Да и в Ленинграде шел слушок, что любит Антибиотик своих при «дербане кинуть»…
В общем, по тому, что Юрка знал об Антибиотике, портрет вырисовывался не самый красивый, скользким был человеком Витька, скользким и шустрым. Но земляки есть земляки. Встретившись в лагере, Антибиотик с Бароном обнялись, расцеловались, водочки выпили… Даже бабу (медсестру вольнонаемную) Витька предложил Михееву, и Юрка, успевший стосковаться по женскому телу, не отказался… Правда, и Гурген поспешил выказать Барону свое радушие и уважение, но Антибиотик все-таки подсуетился первым.
И замер лагерь в предощущении закручивавшейся мути, хоть и далеки были мужики от разборок и интриг воровских, но все же – известно ведь, что когда паны дерутся, то у холопов чубы трястись начинают…
Витька сделал ошибку, свойственную молодым, – поторопился он, посчитал, что раз Барон из Ленинграда, то, стало быть, поддержит его с Носом, а никак не москвичей. Каждый вечер почти обрабатывал Антибиотик Юрку:
– Нам, земеля, вместе держаться надо, а не то подомнут нас московские… Гурген, жучара, мужиков охмуряет, с нами считаться не хочет… Нет у меня доверия к лаврушнику…[87]
Складно говорил Витька, вот только к нему самому особого доверия Барон не испытывал. Хотя пиковую масть[88] Юрка и сам не жаловал за их склонность к роскоши и барству, шедшую вразрез с воровским законом… В открытую Михеев Антибиотика не поддерживал, но и не возражал ему до поры, присматривался… И чем дольше присматривался, тем более правильными ворами казались ему и сам Гурген, и Китаец с Босым… Нечего им было предъявить – о братве они думали, беспредела лютого старались не допускать, себя блюли в строгости. А вот Антибиотик с Носом – те могли и мужика ни за что обидеть, и говорили много лишнего…
Не уловил Витька общего вектора Юркиных настроений, решил перед фактом Михеева поставить и однажды ночью сказал:
– Пора решать что-то, Барон, самое время сейчас бодягу заварить. Есть у меня предчувствие, что с Гургеном завтра несчастье приключится… Бревнышки со штабеля его накроют… Чтобы муть среди мужиков не завелась, надо будет сразу и Китайца с Босым к ногтю прижать… Как ты?
– Доживем до завтрашнего вечера, там и поглядим на расклад, – буркнул Юрка в ответ, и Антибиотик счел эти слова согласием. Молодой он тогда еще был, верил в то, во что верить хотелось…
А Барон с раннего утра нашел Гургена и предупредил его, чтоб не вздумал к штабелям с бревнами приближаться.
– Участь твою хотят решить по-сучьи, не по понятиям.
