– Давай-давай, – закивал Федор. – А про меня не думай, у меня лафа близко, дело валится, скоро, Бог даст, свет не через клеточку увижу…
Старик вытянулся на нарах и мгновенно заснул, словно сознание потерял.
Он уже не слышал, как в дверь камеры осторожно постучали и как Федор недовольно спросил:
– Ну, чего тебе?
– Братва, – зашептал голос с той стороны двери, – а правда, что у вас в хате – Барон? Вся крытка говорит…
– А тебе-то что?
– Да ничего, посмотреть на него хотелось, поговорить… Такой человек…
– Спит он, – отрезал Федор. – Будить не буду. Потом приходите. Захочет говорить, значит, поговорит… Идите, бродяги…
Осенью 1992 года в «Крестах», изначально рассчитанных на тысячу заключенных, сидели почти семь тысяч человек, но среди них ни одного вора в законе не было. Воры вообще редко попадали в эту тюрьму в последнее время. Поэтому, конечно, появление Барона стало для части зеков настоящим событием. Правда, не для всех. Большинство сидевших в «Крестах» бандитов отреагировали на новость в лучшем случае равнодушно. Они не признавали ни воровского закона, ни воровских традиций, а самих воров считали дармоедами. Так уж сложилось – в Питере уже много лет не было воровской власти, а развитие организованной преступности пошло не по старому, обозначенному законниками направлению, а по новому: бандитско-гангстерскому. Поэтому даже Антибиотик, взявший под себя несколько городских группировок (собственно, он их не столько взял под себя, сколько сам выпестовал и вырастил), не любил вспоминать свое воровское прошлое… Но блатарей (пусть и некоронованных) в Петербурге все равно оставалось много, они бандитов по большей части ненавидели и точили ножи, ожидая своего часа, а в том, что он наступит, мало кто из них сомневался… Эти бандиты новые – они как пришли ниоткуда, так и уйдут в никуда, потому что корня за ними нет… А воры – воры всегда были… И есть. И будут. Воры себя еще покажут…
Спавший на нарах Федора (судя по татуировкам, этот мужик уже отдыхал пару раз на даче у хозяина) Барон никогда не принимал активного участия в интригах меж бандитами и ворами – он был уже слишком стар, а до того, как состарился, всегда считался волком-одиночкой. Ему все равно было, кого ставят смотрящим в городе, кому доверяют общак. Сам Юрий Александрович никогда к власти не стремился и даже бравировал этой своей позицией… Правда, незадолго до последнего задержания задал себе старик беспощадный вопрос: «А не оттого ли, что такие, как я, от власти отворачивались, подобрали ее такие, как Витька Антибиотик?» И не нашел Юрий Александрович на этот вопрос ответа, который мог бы его успокоить. Антибиотик…
Старик проснулся, словно от толчка. Ночь еще не кончилась, в камере было душно, зеки похрапывали и вскрикивали во сне. Юрий Александрович вытер со лба холодную испарину и вернулся к тем размышлениям, которые не давали ему покоя даже во сне. Даже ночью в тюрьме не бывает по-настоящему тихо – разносятся перестуки бодрствующих зеков, кто-то перекрикивается, бухают тяжелые шаги контролеров за дверьми…
Барон ничего этого не слышал, он лежал на спине, глядя в потолок прищуренными глазами, и думал: «А может быть, все-таки отдать „Эгину“ этому Колбасову? Хотя при чем здесь Колбасов – он просто кукла, за ним наверняка люди покруче стоят… Кто? Витькин здесь интерес, не иначе… А Колбасов всей темы не знает… За ним стоят Витька с Монаховым… Может быть, еще Амбер… Гадская история получилась, мутная… Далеко пошел Витек и еще дальше пойдет, если кто-нибудь не остановит… Сколько же мусоров у него на пристяжи? Как время изменилось… Раньше такого не было… Умно заплел все Антибиотик, сам живет и другим дает… Спонсор хитрожопый… Ему, сучаре, с его деньгами сейчас поближе к властям держаться надо, к закону их… А где закона не хватать будет – выправят закон, были бы деньги… Ну так что, отдать Витьке „Эгину»? Меня-то он кончит, после того как до картины доберется, но хоть на воле помру. Жизнь ведь все равно прошла, и прошла неплохо… Предположим, соглашусь я на выдачу – все равно они меня к тайнику одного не отпустят, испугаются, что я хитрость какую-нибудь удумаю… А тайник на даче, которая на Ирину записана… Значит, как только я их к тайнику приведу, они через пару часов все об Ирине знать будут… Витьке лишние свидетели не нужны, а работать его псы быстро умеют – уберут и меня, и Лебедушку мою… Берег я тебя, да не уберег, втравил в блудняк кровавый… Чуть-чуть не хватило, чтобы оградить тебя от этого мира сучьего… Нет, нельзя им отдавать картину и обещаниям верить нельзя – плюнут они на свои обещания и разотрут… Все, об этом больше не думаю… Надо что-то хитрое найти… Такое, чтобы и мусора зубами щелкнули, и чтобы Витьку через фуфел[95] бросить. Думай, Юра, думай… Думай!!!»
