С Матой мы познакомились в Мавритании. Нам продал ее отец.
Где-то после трех, когда зной идет на убыль, я проходил по замызганной улочке Нуакшота, озираясь в поисках аптеки или чего-то подобного. Катя в это время мучилась от мигрени, лежа в апартаментах.
Я брел по пустой улице, слева изредка громыхали доисторического вида машины, справа тянулись лавки, да все не те. Но вот из очередной вынырнул сморщенный чернокожий старик в засаленном халате и с белой бородкой.
— Здравствуй-здравствуй! — пробормотал он на английском. — Заходи, купи, все есть.
— Обезболивающее есть? — громко спросил я на случай, если старик глуховат. — Чтобы боли не было, понимаешь? Голова у моей жены болит, понимаешь? — Для верности я ткнул пальцем в свою бейсболку и по инерции добавил: — Жена, понимаешь?
— Заходи-заходи. — Он схватил меня за рукав и увлек в темноту лавки, приговаривая: — Все есть, все.
Мы оказались в крохотной комнатке с пыльными окнами. Старик усадил меня на резную лавку и скрылся за внутренней дверью, пробормотав: «одна минута». Я смотрел на выцветшие ткани, развешанные по стенам, и все крепче осознавал, что обезболивающим здесь и не пахнет, а просто очередной торговец открыл охоту на редкого в этих краях иностранца.
И теперь мне предстоит минут десять отбиваться от навязчивых предложений купить «кароший ткан». Подмывало просто встать и уйти, я даже почти решился, но… выходить из прохладной каморки на солнцепек, вонь и загаженный асфальт… «Ничего, посижу немножко», — подумал я.
Много раз потом об этом пожалел.
Старик действительно вернулся через минуту, ведя за собой… ну, по нашим меркам еще ребенка, а по мавританским — вполне годную на выданье девушку лет пятнадцати. Серое платье до пола, платок обрамляет симпатичное смуглое личико. Мавританцы делятся на «белых» мавров — чистых арабов, «черных» мавров — берберов, смешавшихся с неграми, и собственно негров. Но цвет кожи девочки был куда светлее, чем даже у чистых арабов. Вполне европейская «белокожесть» при совершенно восточных чертах лица. На редкость интересное сочетание.
