— Потому что вы не убийца, — вставил Матс, а Кайя цинично рассмеялась, глядя на труп у своих ног.
— Серьезно?
— Вы не убиваете невиновных.
— Каждый виновен. А тем более вы, доктор Крюгер. Вы все испортили.
— Моей терапией?
— Тем, что вы меня отговорили. Своими умными, проникновенными словами вы лишили меня самого большого желания. Уйти из этого мира с громким треском. Я мечтаю об этом, сколько себя помню.
— Нет, неправда. Иначе вы не позволили бы мне отговорить вас.
— Лишь временно. Даже вы не можете превратить волка в кошку. Вы не в состоянии изменить или перевоспитать меня. Пойдемте.
— Куда?
— В кабину пилотов, куда же еще? А как иначе я смогу устроить крушение этого самолета?
— Вам туда не войти. — Матс вспомнил еще одну деталь со своего семинара по аэрофобии. — Пилоты запираются в кабине. Дверь пуленепробиваемая. Вашим пистолетом ее не открыть.
Кайя со злорадным смехом спросила Матса:
— Знаете, что первым делом изменилось после случая с пилотом-смертником Germanwings? Ввели код, с помощью которого дверь можно отпереть снаружи. Чтобы больше никогда пилот не смог бы закрыться один в кабине. И угадайте с трех раз, кто знает этот код…
— Пожалуйста, Кайя…
— Не трудитесь. Вы остановили меня, когда я ревела в школьном туалете. Еще раз у вас не получится.
Она подтолкнула его в сторону кабины пилотов.
— Вы правы. Я виноват, — сказал Матс. — И знаете почему? Потому что ни черта вами не интересовался.
Она остановилась перед закрытой дверью кабины пилотов, приставив пистолет Матсу к груди. Он видел клавиатуру рядом с глазком, с помощью которой Кайя собиралась отпереть дверь.
— Мне была важна репутация, — продолжал лгать он. — Известность. «Звездный психиатр спасает школьников!» Я хотел видеть такой заголовок.
Кайя кивнула. Прищурилась — возможно, у нее начались проблемы со зрением, типичное последствие отравления никотином. Вскоре у нее могли замедлиться пульс и даже начаться проблемы с дыханием.
— То же самое сказала и Амели.
— И она была права. — Матс намеренно перешел на «ты». — Я пичкал тебя таблетками, но правда в твоей голове меня не интересовала. Ты хочешь оборвать свою жизнь. И сделать это громко — ты хочешь открыть многим людям глаза на то, что эта жизнь того не стоит.
— Абсолютно верно.
Типичное мрачное подростковое восприятие реальности. Обычно безобидное, потому что временное. Темная фаза, которая приходит в пубертатный период и затем исчезает. Но иногда больные фантазии остаются — после травматичного события, например смерти близкого человека. Или самоубийство друга. В случае Кайи было именно так, и Матс этого не заметил.
— Отговорив тебя от самоубийства, я действовал не лучше священника, который хочет из гомосексуалиста сделать гетеросексуала.
— Зачем вы мне это рассказываете? — Кайя крепче обхватила пистолет, ее рука тряслась. — Вы лишь разжигаете мою злость.
— Лишь один человек на борту заслуживает смерти. И это я.
Он понизил голос. По-настоящему взывал к ней.
— Я использовал тебя, Кайя. Не слушал, когда ты пыталась рассказать мне, как ужасен этот мир. Прописал тебе медикаменты, которые подавили твое истинное «я».
Он зафиксировал Кайю взглядом. Был наконец-то готов преодолеть свой самый сильный страх.
— Прекрати, — сказал он ей.
Матс подошел ближе, он мог сунуть указательный палец в ствол пистолета. Кайя подняла оружие и прицелилась ему в голову.
Пятьдесят сантиметров. С этого расстояния в него невозможно промахнуться.
Она сказала:
— Уйди с дороги.
Тут Матс бросился на нее и не почувствовал никакой боли. Только сильное жжение, словно Кайя и его обварила кофе. В ушах трещал сломанный громкоговоритель; эхо выстрела звучало, как искаженный звон церковного колокола, язык которого бился у него в голове о черепную коробку.
Вот только с бесконечной темнотой что-то не так.
Скорее, это было нечто серое, с крошечными светлыми пятнышками — размером с булавочную головку, — через которые сочился жидкий туман.
А с туманом наступил холод.
А с холодом — ничто.
Когда Матс был маленьким, старший брат как-то раз напугал его игрой, которая не отпускала потом всю жизнь.
— Представь себе ничто, — сказал Нильс, когда они лежали на лужайке озера Тойфельзе, куда ежедневно ходили в то лето.
— Как это?
— Начни с того, что мысленно удали это озеро, лужайку и берег.
— О’кей.
— Затем представь, что нас тоже нет, мы исчезли.
Потом Матс должен был стереть Берлин с карты своей фантазии, затем Германию, Европу и, наконец, всю Землю. После из его воображаемого мира были удалены Солнечная система, планеты, Вселенная и все галактики.
— Что ты сейчас видишь? — наконец спросил его брат.
— Глубокое черное ничто.
— Хорошо. А сейчас сотри и его.
— Как это?
