— Да и если так уж он в сердце запал — ты, душа моя, подожди, пока кончится вся эта история с Валентиночкой. Когда она выйдет из каталажки, да опомнится, да похорошеет — ей наш рыцарь будет совершенно не нужен. Она ведь на Сальтерна нацелилась, а он как раз овдовел… Тогда и бери Лабрюйера голыми руками. А пока он весь в пылких чувствах к узнице, его лучше не трогать.
— А если она и есть убийца? Если все-таки? Вдруг мы в ней ошибались?
— Ларисочка, ну что ты такое говоришь? Не может она быть убийцей!
— Но если не она, то кто же?
— Лабрюйер уже докопался — покойница встретила тогда, помнишь, на ипподроме человека, который знал ее в прошлом, и она его знала, и очень испугалась, что он ее выдаст, растрезвонит, что покойница вовсе не Регина фон Апфельблюм, а самая натуральная фрау Сальтерн. Вот и может получиться, что она пыталась откупиться, не сошлись в деньгах, и тот человек от злобы ее заколол…
— Ах!..
— Вот те и ах! Только молчи, бога ради, а то я тебя знаю…
Эстергази поклялась молчать, но клятвы не делать намеков она же не давала. Она только намекнула Терской, что не все так просто в этой уголовной истории, и если бы покойница встретила в Риге, ну хоть на ипподроме, человека, который мог бы раскрыть ее тайну, то закрутилась бы бешеная интрига.
Терская никому никаких клятв не давала. И двадцать четыре часа спустя новость растеклась по всей труппе.
Только и было слышно: «Я же говорил!», «Я же говорила!»
А Лабрюйер, меньше всего беспокоясь об этой суете, держал совет со стариком Стрельским.
— Имя «Генриэтта» не такое уж редкое, — говорил он. — И высоких мужчин на штранде хватает. Но в поведении госпожи Полидоро есть много странного. Отчего-то она избегает общества. Это для актрисы совершенно нелепая блажь.
— И я того же мнения, — заметил Стрельский. — Но будьте логичны, мой юный жантильом. Если бы Генриэтточка хотела заполучить булавку, то ей не было нужды плести интригу и нанимать воровку. Она могла выждать подходящий миг и вытянуть из Валентиночкиной шляпы эту проклятую булавку. К тому же она в Риге впервые…
— Если не врет.
— …и знать здешних хитрованцев и мазуриков ей неоткуда. Опять же, если бы она была сообщницей воров, они ей бы и посылали корзины с подарками. А посылают Ларисочке.
— И все же странно все это…
О своих подозрениях по поводу Енисеева Лабрюйер до поры Стрельскому не сообщал. Во-первых, не хотелось сознаваться, что собрат Аякс использовал его, в зюзю пьяного, в качестве ширмы. Во-вторых, хотя Лабрюйер и предполагал, что спутником загадочной Генриэтты был Енисеев, сомнения оставались — не подвластные логике, бессознательные какие-то сомнения. Лабрюйер чувствовал: что-то в его умственной конструкции не так.
В конце концов он решил позвать на помощь Танюшу.
У девушки как раз близился трудный день — день венчания, и она уже сама хотела поскорее договориться с Лабрюйером, чтобы он сопроводил ее и Николева в дуббельнскую церковь. Поэтому, когда Лабрюйер тихонько назначил ей свидание, она радостно побежала в дюны, к подходящему месту — где стояла купальная машина. Вечера были долгие и светлые, по штранду допоздна прогуливались дачники, — вряд ли в машину при всем честном народе забрались какие-нибудь бездомные любовники.
Поджидая девушку, которая еще не вернулась с концерта, Лабрюйер сидел на ступеньках купальной машины и думал.
Вопросов он сам себе задал несколько.
Первый — как тело фрау Сальтерн попало в беседку? Если следовать построениям Горнфельда, женщину туда привела Селецкая, или же, наоборот, покойница вызвала туда Селецкую для неприятного разговора.
Второй — если долговязый мужчина, которого видела в сенном сарае Танюша, и впрямь Енисеев, то какая связь между его ночными блужданиями по ипподрому и тем человеком, которого там встретила фрау Сальтерн?
Третий — если вспомнить расплывчатое описание Алоиза Дитрихса, которое сделала Минна, — узкое худое лицо, темные глаза, высокий рост, — то оно и к Енисееву подходит. А усы — дело наживное. Могло ли быть так, что именно Енисеева встретила покойница? И все его исчезновения, которые, сам того не ведая, своим пьянством покрывал Лабрюйер, объясняются встречами с фрау Сальтерн?
Четвертый — но какого черта Енисееву столь сложным путем добывать орудие убийства и заманивать жертву в беседку?!
Пятый — если разгадка всех загадок на ипподроме, то как втереться в доверие к конюхам и прочим тамошним служителям?
Были еще и мелкие вопросы, и все они, вместе взятые, напоминали Лабрюйеру жестянку, в которой копошатся выползки, накопанные рыболовом для рыбалки: не поймешь, где чья голова, где чей хвост, да и сколько их там вообще.
— Господин Лабрюйер! — позвала Танюша. — Ох, я насилу от Николева сбежала. Ну ничего, ничего человек не понимает…
— Тамарочка, у меня к вам несколько вопросов и одна просьба.
— И у меня — просьба.
— Что вы знаете о Генриэтте Полидоро?
— Ничего, — прямо ответила девушка. — Говорит, раньше была цирковой наездницей. Говорит, на афишах писали «мадемуазель Кентавр», только кто в провинции знает слово «кентавр»?
— А как попала к Кокшарову?
