— Я понимаю, если это карточки наших дам, их будут раскупать, как пиво в жаркий день. Но кому нужна моя усатая рожа? — спросил Енисеев. — Кто на нее польстится? Вы уж увольте!
— Я тоже совершенно не хочу сниматься, — заявила Полидоро.
Стрельский, предвидя такие ответы, находился поблизости и тут же вмешался.
— Молодые люди, мы должны предложить публике карточки всей труппы, — сказал он с хмурой и торжественной весомостью, явно в стиле какой-то из давних своих ролей. — Всей! Так, Иван? Покупать будут, конечно, прелестные мордашки и аристократические профили милых дам. Но если кто-то вдруг пожелает такого курьеза, как ваша физиономия, Енисеев, а курьеза не окажется, это будет позор на весь штранд.
— Ты прав, Самсон, — столь же грозно и весомо поддержал давнего приятеля Кокшаров. — Зинульчик!.. Ларисочка!..
Лабрюйер с извращенным наслаждением наблюдал, как артистки, налетев на Енисеева и защебетав его до полусмерти, осыпав комплиментами и под предлогом поправки галстука вконец затормошив, установили жертву напротив фотографической треноги.
Полидоро пыталась восклицать, что будто бы именно в этот вечер чувствует себя прескверно и выглядит отвратительно. Однако хитрый Стрельский, выслушав, громко объявил, что артистка права — действительно, краше в гроб кладут. Тут уж она, злобно фыркнув и обозвав Стрельского старым болтуном, сама пошла к фотографу.
Вечером после концерта все пошли погулять по пляжу. Полидоро отговаривалась всеми женскими хворями, сколько их может быть, но Стрельский клялся и божился, что морской воздух имеет целительные свойства. Терская, которой очень не нравилось поведение Полидоро, к нему присоединилась, а Кокшаров, разумеется, присоединился к Терской. С хозяином не поспоришь — Генриэтточку вывели-таки на пляж.
К артистам присоединились поклонники и поклонницы, образовалась компания человек в сорок. Лабрюйер тоже получил свою порцию восторгов — он очень удачно спел старые булаховские романсы, и две пожилые дамы изо всех сил благословляли его за то, что вернул им ненадолго молодость. Беседуя с дамами, он упустил из виду и Енисеева, и Полидоро.
На дачи вернулись за полночь, расставались весело, мужчины устроили дамам серенаду — спели «Гаснут дальней Альпухары золотистые края», гитару изображал страстными «дрыннь-дрыннь» Енисеев. Лабрюйер, не понимавший таких развлечений, пошел на мужскую дачу, и там его перехватила у калитки Танюша.
— Я видела… — прошептала она. — Я все видела, вы правильно сказали!..
— Что, Тамарочка?
— Генриэтку с мужчиной!
— Где и когда? — быстро спросил Лабрюйер.
— Да только что же, на пляже, когда гуляли! Этот человек шел за нами следом, — докладывала Танюша, — а потом она отстала, и он к ней подошел. Они о чем-то пошептались, и тогда он отстал, а она пошла дальше.
— Пляж на штранде — как раз то место, где можно преспокойно встретиться с кем угодно, — сказал Лабрюйер. — Что это был за человек?
— Старый господин, очень хорошо одетый. На нашего Стрельского похож, только Стрельский толще. Дядя Самсон — такой добрый дедушка… ой, вы бы видели, как он старую кокетку представляет! Ларисочка однажды в него колодкой для туфель запустила — так он ее передразнил! Ну так вот — Стрельский добрый, а этот — нет. У него, когда он подошел, такое было лицо, будто он лимонов наелся.
— А у нее?
— У нее — как будто она ждала, что он придет. И еще — как будто она его убить готова. И она от него очень скоро ушла.
— Как вышло, что Кокшаров подобрал эту Полидоро? — спросил Лабрюйер.
— У него не было выхода. Ему посоветовали — он ее прослушал и взял. Поет ведь она замечательно. Только характер… мне кажется, она точно сгоряча убить может.
— Убить?
— Ну да. Мне так кажется… Александр Иванович! Это она стянула у Валентины булавку! А на нее никто не подумал!
— Но зачем ей убивать фрау Сальтерн? — резонно спросил Лабрюйер. — И, ради Бога, никому не говорите, что она стянула булавку. Это сделал совсем другой человек.
— Ой! Вы знаете — кто?
— Догадываюсь, — туманно отвечал Лабрюйер.
— Александр Иванович, вы что завтра на рассвете делаете?
— Сплю.
— Вы обещали помочь…
— На рассвете? От кого же вас охранять, Тамарочка, в четыре часа утра?
Оказалось, что Лабрюйер нужен Танюше в половине седьмого, а рассвет она приплела романтики ради.
— Я буду во дворе, а вы подайте мне знак, — сказал Лабрюйер.
— Знак будет — его Николев подаст. Вы даже не представляете себе, что будет! Александр Иванович, а все-таки — кто украл булавку?
Лабрюйеру стоило труда угомонить девушку и отправить ее на дамскую дачу.
Потом он откопал в своем чемодане фляжку с хорошей водкой и дважды отхлебнул. Нужно было поскорее заснуть, чтобы проснуться как можно раньше. Пришла в голову мысль, которую следовало немедленно проверить.
Даже, пожалуй, две мысли…
Лабрюйер поднялся ни свет ни заря.
Одеваться было незачем — все еще спали. Он в исподнем, босиком, прошел по комнатам мужской дачи. Как и следовало ожидать, Енисеева в постели не оказалось.
