Саблин вскакивает, случайно поднимает голову, и камеры выносят ему на панораму картину: оседает пыль, ещё песок летит с неба, с мелкими комками замели, а гранатомётчики так и сидят у пускового стола. Первый номер не отрывается от прицела.
Казаки уже бегут прочь по оврагу, Саблин тоже пошёл, но оборачивается, смотрит на них.
И тут новый удар. Аким опять падает, но на этот раз снаряд попал чуть дальше оврага.
— Уходим, — уже с надрывом орёт прапорщик Михеенко, — Теренчук, Хайруллин, бросайте всё, убегайте.
Казаки бегут на север,
— Есть, — вдруг радостно сообщает Теренчук, разгибаясь, наконец, у пускового стола. — Накрытие!
Они с Хайруллином начинают снимать стол, но взводный орёт на них:
— Бросьте его, прыгайте оттуда, бегом… Бегом…
— Бегите, дураки, — орёт урядник Носов. — Вилка! Сейчас накроют.
Аким сам уже бежит, но у него опять заедает левое «колено», бежит, хромает. Да скорее идёт быстро, разве с неисправным «коленом» побегаешь.
И опять удар, взрывная волна догоняет его, щит у него висит на спине, так его она толкает в щит, он летит вперёд, дробовик теряет, мимо него, в пыли и песке, пролетают казаки.
— Живы? — Орёт взводный.
— Жив, — отзывается Хайруллин.
— Живы-живы, — отзывается Теренчук.
Саблин чувствует себя нормально. Говорит в коммутатор:
— Жив.
Снова встаёт и ищет оружие. А дробовик песком присыпало, в темноте попробуй, найди. Его быстро догоняют гранатомётчики:
— Чего ты? — Орёт на него Теренчук. — Беги.
— Сейчас, — отзывается Аким. Шарит руками в пыли.
Не было такого, что бы он оружие терял.
— Уходите. — Уже едва ли не с истерикой кричит взводный. — Быстрее.
Саблин оружие находит, вскакивает, бежит-хромает вслед убегающим, изо всех сил бежит. А за спиной снова ухает взрыв, но далеко. Только горячий воздух его догоняет с песком. Он не останавливается. Снова бьёт в землю снаряд. Уже ближе, но волна не сбивает его с ног, большой осколок, зло шурша, пролетает мимо, глухо впивается в песчаную стену оврага. Близко пролетел. Он продолжает бежать вслед своим сослуживцам.
А за спиной опять поднимается фонтан из грунта. И опять. Пристрелялись артиллеристы. Каждый новый снаряд точно залетает в овраг. Но это всё уже — там, далеко за спиной.
Когда сил бежать уже нет, он переходит на шаг. Он идёт последний, все его ждут, привалившись к стенам оврага, только взводный стоит.
— Ранен? — Спрашивает он.
— Да нет, вроде…
— А какого хрена копался там в песке? Чего дожидался?
— Дробовик уронил, — говорит Саблин.
— Дурень, — невесело вздыхает урядник Носов.
— А чего хромал? — Продолжает прапорщик.
— «Колено» барахлит, — говорит Аким, понимая, как глупо это звучит, он решает объяснить, — ходил к технику, вроде всё нормально, а как нагрузку дашь, так мотор не тянет.
— Ох и дурак ты, Саблин, — говорит взводный, но без злобы.
А взрывы всё рвут и рвут землю в овраге. Прапорщик смотрит в ту сторону и командует:
— Поднимаемся, казаки, вал к нам идёт. На север отойдём. К нашим.
Взвод отступает к своим, все целы, кроме двух, что были ранены в самом начале дела. Для взводного это главное. А взрывы всё рвут и рвут овраг за их спинами. Но это уже далеко, даже если и долетит осколок какой, так уже на излёте будет. Брони ему не пробить.
Едва уселись, чтобы дух перевести после долгого бега, воду достали, как приехал сотник Короткович. Спрыгнул с БТРа, летит к казакам так, что все сервомоторы пищат. Даже в темноте ясно, что злой, как чёрт.
Казаки встают, строятся.
— Прапорщик! — Орёт сотник.
— Здесь, господин сотник, — вперёд выходит комвзвода Михеенко.
— Причина отступления. Почему отошли с исходных?
— Вывел взвод из-под удара артиллерией противника.
Михеенко даже рукой указал себе за спину, там, вдалеке, на юге, всё ещё били тяжёлые снаряды, перекапывая овраг.
— Это еще по нам молотят, — продолжает прапорщик.
Тут подъехал ещё подсотенный Колышев. Тоже встал в стойку рядом с Коротковичем, и с этакой издёвочкой интересуется:
— И как далеко вы собираетесь выводить вверенный вам взвод из-под обстрела? До родной станицы надеетесь довести?
— Никак нет. — Невесело отвечает прапорщик.
— Задание выполнили? — Не унимается сотник.
— Уничтожили три турели, — оживился Михеенко. — И отступили из-за высокой плотности огня.
— Две турели. — Говорит, вернее, орёт Короткович.
— Три, — не соглашается Михеенко.
— Две, — снова вступает подсотенный, — одна турель была макетом, даже этого вы не знаете, прапорщик.
Михеенко молчит.
— А почему так долго шли, — не успокаивается сотник, — где прохлаждались?
— Никак нет, не прохлаждались, по ходу движения обезвредили двадцать две мины и шесть фугасов. — Говорит Михеенко, уже и сам тон повышая. — Весь овраг — сплошные мины.
Конечно, обидно взводу такое слышать. «Прохлаждались!» За время такого «прохлаждения» двух бойцов потеряли, да две турели сожгли, даже если подсотник Колышев прав.
— Возвращайтесь на исходные, — уже понижая тон, говорит Корткович. — Немедленно!
— Разрешите обратиться, господин сотник, — влезает в разговор Теренчук.
— Говорите, — разрешает сотник.
— Мы вернулись, потому что миной пусковой стол разбило. За столом пришли.
Врёт.
