– Товарищи, – выпив рюмку, крякнув и тряхнув аккуратной бородкой, вступил в разговор сдержанный, но чуть хмельной Булганин, – я вот что подумал насчет трусов. Казалось бы, как маршал, я должен иметь нижнее белье, ну, не знаю, шелковое, с красными лампасами, чистейшее, новейшее, сшитое по особому заданию партии лучшими портными – из евреев, например. Но ведь мы, маршалы, все же простые труженики партии, слуги ее и преданные помощники товарища Сталина. Да, мы обязаны иметь на себе погоны, кителя, ордена и медали, прочие знаки отличия. Это надо, этого требует положение, посты и так далее…
– А ты, Коля, посты саблудаешь? Ходишь втайне от партии в церковь? – поспешил встрять Берия.
– Не понял, Лаврентий. Ты о чем? Я ведь по поводу исподнего… Ведь ты же тоже маршал, хоть и в штатском, должен понимать… Гм… Ну вот, опять… Посты… Я просто к тому, что простые солдатские кальсоны под маршальским мундиром – это ли не наша любовь и тяга к народу, к простому труженику, солдату, крестьянину. Это как будто крест на груди для темного, одурманенного враждебным религиозным чувством, человека или амулет какой-нибудь для аборигена – вот зуб мамонта, например. А нам, высшим руководителям партии, это должно напоминать о том, что мы едины с нашим замечательным народом, и нам дороги эти славные традиции – кальсоны, портянки и прочие простые, милые и дорогие сердцу предметы одежды.
– Так выпьем же за кальсоны без лампасов и орденов! – воскликнул вполголоса с чего-то осмелевший Микоян, – Прекрасный тост, не правда ли, товарищи?
Все тихонько рассмеялись.
– Я не против выпить, – обиделся Булганин, – но ведь сказано же не к тому, чтобы придумать повод… Да что же это такое, неужели никто серьезно не хочет понять, что я пытаюсь сказать… Эх, ладно.
Махнув рукой, Николай Александрович потянулся к графину и налил себе в рюмку какой-то пахучей наливки красного цвета. Хозяин таких напитков не признавал, но для гостей выставлялось на стол кое-что еще помимо грузинских коньяков «Енисели», «ОС», «КС» или вин «Телиани» и «Цинандали».
– Я вот думаю, – оторвался от рюмки и своих творческих размышлений Никита Сергеевич, – если взять, к примеру, китайца. Вот он впряг своих детишек, жинку свою, тещу заместо волов и рис, понимаешь ли, пашет. Пашет и пашет. Остановится, пот со лба стряхнет, опять семью погоняет. Прямо кнутом. Кушать-то хочется. Это я на одной картинке видел. И тут вдруг летит с неба атомная бомба, сброшенная американской военщиной. Ведь это же совершенно недопустимо! К тому же еще лучевая болезнь – это ж такая зараза. Я вот когда в шахте простым пареньком работал – еще до первой мировой – бывало так углем измажусь весь, что девки со мной плясать отказывались, боялись, как этого – прокаженного заразой или черта даже. А еще был такой случай, что с одной дивчиной аккурат в темное время встретился, как раз после смены это было. Ну, там всякие шуры-муры-лямуры, пятое, десятое. Я после свиданья на крыльях домой. Думаю, вот она, любовь-то, какая! Желаю встретиться снова. А она потом, представьте, товарищи, перестала со мной разговаривать. Тятька ее, оказывается, с самого утра высек вожжами – она ж об меня вся перемазавшись была. Утром-то это, понятно, только и прояснилось. Ну и меня – хлопца – тятька тоже чуть не прибил до смерти. Ейные родители нажаловались. В общем, такая вот жизнь несладкая была при царском режиме, хоть караул кричи. А сейчас – чего говорить. Замечательно наш советский народ живет, хоть и войну прошел, и разруху пережил.
– Так ты, Никита, правэрил потом, не родила ли дывчина твоя африканца? Тебя бы в тридцать седьмом точно как афрыканского шпиона расстрыляли бы, честное слово, если бы ты такое какому-нибудь сасэду рассказал.
Все опять посмеялись над шуткой Берии, даже сам Хрущев, нисколько не обидевшись. Время, впрочем, было позднее, а хозяин оставался все в той же позе, лишь голова его слегка свесилась над правым плечом. Храп, однако, стал почти незаметным. Никита Сергеевич захотел было, чуть приврав, рассказать еще про один случай из своей небогатой на любовные приключения жизни, но, уже приоткрыв рот, успел раньше всех заметить нечто совершенно неожиданное и невероятное, так что рот его некоторое время так и оставался открытым.
– Чивой-то? Батюшки, как это… Да разве ж…
– Ты чего это, Мыкита? – удивился Лаврентий Павлович. – Отравили тыбя враги, что ли, какие-нибудь врачи-вредытели, например?
– У них того… эти… сопельки выглядывают-с… Господи, что ж это будет?
– Что? Что ты сказал? – сказал Берия, в одно мгновение став вдруг серьезным и опасным, каким иногда видели его товарищи в некоторых ситуациях. Он даже встал и, сняв с носа свои знаменитые очки-пенсне, протер их салфеткой, осмотрел и направил в сторону люстры.
– У Сталина соплы? У товарища Сталина нэ может быть соплэй. Запомните всэ! Нэт!
Однако не заметить зеленоватую слизь, появившуюся в просвете правой ноздри вождя и отца всех народов, было уже невозможно.
