Я ничего не ответил на эту похвалу. При одном упоминании прошедшей ночи, аромат медикаментов в процедурной тут же для меня меняется на запах сожжённой плоти и гари. А перед глазами последние секунды жизни подполковника Баева.
Маша медленно меня обрабатывала, расспрашивая о самочувствии. Такое ощущение, что тянет время. Либо устала, либо не хочет, чтобы я ушёл как можно быстрее.
— Медсестра, мы тут уже… — скрипнула дверь в процедурный кабинет.
Недовольный пациент призвал Машу поторопиться.
— Ничего. Лейтенант тоже ждал. Если хотите, могу вызвать Веру Павловну.
— Лучше подожду, — моментально закрыл дверь пациент.
Вера Павловна — «легенда» Баграмского медсанбата. Все раненные уже издали узнают её по походке или зычному голосу.
С «тяжёлыми» местная знаменитость себя не проявляет и относится как к сыновьям. А вот с остальными она раскрывается «во всей красе». При первых же звуках её шагов, каждый из солдат побыстрее старается привести в порядок свои тумбочки и кровати. По возможности убрать лишние вещи. Эту медицинскую сестру отличает настойчивость, решительность, возмущение по поводу малейшего беспорядка. Что, естественно, отражается на её мастерстве делать уколы.
— У меня до сих пор от её уколов шишки на мягком месте не проходят, — улыбнулся я.
— Бывает. У Верочки Павловны рука очень тяжёлая. Зато она мне очень помогла в первое время. С её опытом никто не сравнится. Я в первый день потерялась, когда первых раненных привезли. Кровь, ожоги, крики, запах горелой плоти и волос просто уничтожал меня. Вот тут она мне и помогла. Встряхнула, привела в чувство, бъяснила всё.
Я и не сомневался в педагогическом «таланте» Веры Павловны. Исключительно из любопытства, решил спросить подробности.
— И как у неё это получилось? Нашла волшебные слова? — спросил я без намёка на сарказм.
Маша посмеялась и продолжила.
— Ну да! Влепила мне пару пощёчин, сказала: «Соберись, тряпка!». Подействовало отрезвляюще.
Чудеса педагогики!
Дверь в палату вновь открылась. Слегка повернув голову, я увидел начальника отделения.
— Как наш Сан Саныч? — спросил он, подойдя ко мне и осмотрев ожоги.
Майор, слушая доклад Маши, стоял на ногах не совсем твёрдо. Тяжёлая ночь прошла, но дневную работу ему тоже приходится выполнять. Вместо него никто её не сделает. Вот и стоял он сейчас рядом со мной широко зевая и едва успевая прикрывать рот.
— Понятно. Значит, перевязки не пропускаешь, Клюковкин? Это на тебя так действует природное обаяние Марии? — посмеялся доктор.
Маша застеснялась. Видимо, начальник отделения заметил, что не так уж и равнодушно смотрит на меня девушка. А может он знает, что на неё положил глаз Вязин, а Маша взаимностью не отвечает. Вот и пожаловался на меня капитан.
— Доктор, просто у Марии золотые руки. Да и организм у меня растущий, — ответил я.
— Отмазался! Ладно, я по делу. Через пару дней уже можно и выписать тебя, но к полётам не ранее чем через неделю, понял? — погрозил мне доктор и пошёл к выходу.
У самой двери он остановился и вновь повернулся к нам.
— Мария, пять минут ещё. А то уже пациенты нервничают.
— Да, товарищ майор.
— А вам, Клюковкин, после перевязки в ординаторскую зайти нужно будет. К вам посетитель из особого отдела, — сказал мне начальник отделения.
Долго же ко мне шли на беседу! Теперь и Баева уже нет в живых, но разбираться будут ещё долго. С мёртвого уже не спросишь за его нарушения и просчёты.
А может уже и есть у компетентных людей решение, просто соблюсти нужно формальности и допросить всех причастных.
Закончив с перевязкой, я пошёл в ординаторскую. Постучавшись, мне ответил звучный голос и разрешил войти. В охлаждённом кондиционером помещении присутствовали двое.
Первый — особист 109й дивизии Турин Вячеслав Иосифович. Судя по его форме, ему присвоили очередное звание.
— Здравствуй, Клюковикин, — поприветствовал меня Турин, протянув руку.
— Товарищ подполковник, добрый день! Разрешите поздравить?
— Считай, что уже поздравил. Спасибо! Присаживайся, — указал он мне на свободный стул.
Вторым гостем был мне неизвестный человек. Волос на голове нет совсем, на лице густые усы, а взгляд пытается меня прожечь ещё сильнее, чем это делал Турин. Видимо, это тот самый особист из Кабула.
Выражение лица у него совсем недоброе. Он так и ищет в каждом моём движении какую-то зацепку. Да этот особист даже не моргает!
— Полковник Юрьев. Я из особого отдела 40й армии. Более вам Клюковкин знать не положено.
— Добрый день! — поздоровался я.
— Вы знаете, что произошло вчера? — спросил полковник.
— Так точно. Я был рядом с подполковником Баевым, когда он умер.
— Любопытно. И ничего не сделали, чтобы спасти его? — ехидно улыбнулся Юрьев.
Я повернул голову на Турина, но тот стоял с каменным лицом. Ему показывать эмоции не стоит. Но вот то, что он в шоке от такой предъявы, в этом я уверен. В глупых мыслях и вопросах Вячеслав Иосифович никогда замечен не был.
— Виноват, товарищ полковник. На врача я не учился, но и без медицинского образования там было всё ясно. Кузьме Ивановичу уже ничем нельзя было помочь.
