— Увижу курящих, накажу, — проворчал капитан, осмотрев палату.
Интересно, а какие у него рычаги воздействия на раненых солдат и сержантов? Боюсь, их уже ничем не напугать.
Вязин снял медицинскую шапочку и показал мне пройти с ним в коридор.
Выйдя из палаты, он отправил куда-то медсестру, а сам подошёл ко мне вплотную.
Тишина в коридоре сменилась нарастающим гулом двигателей вертолёта, пролетающего рядом с медсанбатом.
— Вы чего здесь устроили? Подняли на уши всех, отвлекли меня от работы. Не понимаете, что ему вы ничем не поможете. Он инвалид. Этот укол — временное средство.
— А вы предлагаете смотреть, как он рвёт глотку, крича от боли? — парировал я.
Вязин достал сигарету и закурил.
— Вы лётчики — натуры неземные. Вам не знакомо это чувство, когда нужно принять неизбежное и оставить всё как есть. Таким, как этот солдат, грозит лишь участь доживать дни в инвалидной коляске. И то, если государство соизволит.
Капитан как-то не совсем хорошо в последней фразе отозвался про обеспечение инвалидов в Союзе. Мне не знакома ситуация с социальным обеспечением ветеранов в 1980 году. Но ведь льготы «афганцам» какие-то должны будут гарантировать.
— Слово «сострадание» вам незнакомо? — возмутился я. — В той палате люди, у которых ещё есть шанс на нормальную жизнь.
Вязин замотал головой.
— Вы ведь сами доставляли сюда раненных. Как и ваши товарищи. Каждый пациент в той палате, лишь очередной кровавый ошмёток афганской мясорубки. Как бы это грубо ни звучало. Нет у них… шансов, — бросил капитан окурок и растёр его ногой.
Двери в приёмном отделении открылись. По разбитому бетонному полу застучали колёса каталок. На редко сохранившуюся плитку капала кровь и сыпалась грязь от лежачего тяжело раненного бойца. Следом занесли ещё несколько брезентовых носилок. И на каждой кричащий от боли воин.
— Пост в Анаве атаковали. Еле успели вертушками эту группу вывезти, — вбежал грязный и взмокший солдат с РД-54 с нашитым красным крестом.
Приёмное отделение теперь наполнено запахами гари и пороха, исходившими от привезённых бойцов. Медсестра слегка потерялась, роняя из рук медицинские приспособления для осмотра.
— Со мной пойдёте, Клюковикин, — потащил меня за собой Вязин.
Я помог втащить в смотровую раненных, пока Вязин давал указание медсестре будить хирургов и командира медсанбата. Девушка нервозно кусала палец и отступала назад от увиденного.
— Не стойте! Быстро за врачами, — крикнул Вязин.
Девушка очнулась и убежала. Попутно, зачем-то взяла с собой стойку для капельниц.
— Новенькая? — спросил я, когда Вязин притянул меня к смотровому столу.
— Да. Недавно из Союза. Повар по образованию, а направили в медсёстры. Бардак!
Первого бойца на смотровом столе, колошматило от шока. У него обуглилась правая рука, а сам он был сильно обколот промедолом. Вязин нашёл среди обгоревшей одежды несколько пустых ампул.
— В операционную. Следите за ним. Перекололи промедолом, — громко сказал он санитарам.
Чем дальше, тем становилось труднее смотреть на раненных. От увиденных увечий, ожогов и ран мне стало казаться, что я сам переживаю боль этих парней. Такое ощущение, что сейчас сам закричу от ужаса раньше, чем закричит от нахлынувшей боли раненный.
— А это вертолётчик. Сбили вечером в том же районе. На прикрытие полетел. Смогли отбить у духов, — поднесли к нам очередного раненного.
На смотровой стол занесли даже не тело, а его обрубок, обгоревший со всех сторон. Он весь, кажется, спёкся или сплавился. На лице сплошное месиво, а сквозь обугленную корку просвечивает розовое мясо.
Узнать в нём хоть кого-нибудь было крайне сложно. Черты лица знакомы, но я не могу понять кто передо мной.
— Как его зовут? — спросил я, но санинструктор только пожал плечами.
— Клюковкин, готов? — спросил у меня Вязин и протянул фонарик.
— Готов, — сказал я.
— Давай, свети!
Я не сразу понял, куда светить и зачем. Но осознание пришло быстро. Поднёс фонарик к глазам, но к сожалению, не сразу разобрал, где они.
Нашёл правый глаз! Он залеплен обгоревшей кожей. А вот второго уже не найти. Вместо него желеобразная масса.
Раненый лётчик начинает подавать признаки жизни. Как это возможно⁈
— Говори с ним. Пусть ответит, — сказал Вязин, продолжая колдовать над моим коллегой.
— Видишь свет? Отвечай, — спокойно спросил я, но вряд ли раненный меня услышит на такой громкости. — Видишь или нет? Дай знать! — крикнул я.
И тут произошло невероятное! Вместо слов прозвучал какой-то набор звуков.
Он реагировал! Живой и цеплялся за жизнь.
— Давай, брат! Прорвёмся, — сказал я
И вот он протянул мне свою обгоревшую руку. Будто я для него луч света и последняя надежда. Стоны и хрип этого человека нарастали. Я даже не хочу задумываться, что он чувствовал в этот момент. Какую испытывал боль и ужас.
Ещё секунда и парень затих. Его рука обмякла, но я по инерции продолжал держать её.
Вязин пытался его реанимировать, но ему уже было понятно — лётчик умер. А я продолжал смотреть в один «живой» глаз парня.
— Всё! 23.23 время смерти. Кто он? — спросил Вязин.
Один из фельдшеров достал смятый листок, где были написаны имена тех, кого привезли.
