Я вошёл в помещение ЦБУ, где было достаточно шумно. Со всех сторон разрывались динамики, а штабные офицеры только и успевали перемещаться между телефонными аппаратами. Среди этой толпы, у большого стола с картой, я увидел заместителя командующего ВВС 40-й армией генерала Васина. Рядом с ним был ещё один генерал в камуфлированной форме. Вот его я уже увидел в первый раз.
Однако голос, выправка и лицо было узнаваемым. Это генерал-полковник Гашкин Александр Леонтьевич — командующий 40-й армией. Если быть ещё более точным, то и всеми советскими войсками в Афганистане.
— Александр Леонтьевич, по вашему приказу прибыл майор Клюковкин, — показал на меня Васин.
Командующий медленно повернулся в мою сторону и поправил очки. Гашкин был достаточно высокого роста. На голове редкие седые волосы. Плотного телосложения, приятное лицо с краснотой на щеках и крупный мясистый нос.
— Иваныч, это он? — повернулся к генералу Целевому командующий, уточняя, того ли ему привели.
— Именно, Александр Леонтьевич. Майор Клюковкин.
Гашкин медленно положил карандаш на стол, сложил руки за спиной и пошёл в моём направлении. Разговоры в помещении с каждым шагом генерал-полковника становились всё тише. Не смолкали только динамики, в которых был интенсивный радиообмен.
Командующий подошёл ко мне, и я постарался выпрямиться чуть лучше, чем это сделал ранее. Оглядев меня с ног до головы, генерал поправил мою разгрузку и слегка приобнял за плечи.
— Как звать?
— Александр, товарищ генерал, — быстро ответил я.
Гашкин улыбнулся и крепко пожал мне руку.
— Тёзка, значит. Рад, майор. Спасибо и за ребят, и за высадку, и… что живой.
Командующий сделал паузу, вновь поправил очки и дал указание подойти к карте.
— Теперь рассказывай, что там в ущелье и на перевале Харбакай, — задал вопрос Гашкин.
Я подошёл ближе и доложил последнюю информацию. Хоть прошло уже не мало времени, но обстановка не могла поменяться кардинально. Особенно в свете быстрых решений командования.
— Отряды духов начали отходить к границе. Мелкими группами. Идут пешком, а в горах скорость будет у них минимальная. Если учесть, какой урон мы им нанесли и последующие удары артиллерии, то к границе дойдут немногие, — сказал я и Гашкин кивнул.
Он указал на два прохода в горах, которые уже перекрыты нашими войсками.
— Как только рассеется облачность, сюда и нанесём удар, — предложил Васин и командующий согласился с ним.
— Мда. Большие потери в первый день, — устало снял очки командующий. — Вам, товарищ Клюковкин, находиться в полной готовности оказать поддержку войскам. И держать прямую связь с группой Карат-1, — указал он на местоположение спецназовцев Липкина.
— Понял, товарищ командующий.
Гашкин ещё раз пожал мне руку.
— Спасибо, майор. Будем работать, — сказал генерал-полковник и отпустил меня.
Веленов дал указание готовиться к перелёту на Шахджой. На сегодня задач у моей эскадрильи не будет, но на завтрашний день необходимо подготовить технику.
Пройдя по стоянке Ми-8, наткнулся на только что прилетевший вертолёт с одной из точек высадки. Из грузовой кабины, вышел раненый солдат с перебинтованной головой. Следом за ним ещё один, но уже с перевязанной ногой и обожжённым лицом.
Я встретился с ним взглядом и буквально почувствовал всю его боль. Ему тяжело, но даже сейчас он находит силы улыбаться.
— Зацепило чуть-чуть, — проговорил он, когда его посадили в УАЗ «таблетку».
Почему раненных сразу не отвезли в госпиталь, непонятно.
Двери в машине захлопнулись, и она ехала по стоянке в сторону госпиталя. Тут же подкатила ещё одна.
Из грузовой кабины на носилках начали вытаскивать тело погибшего. Запах горелой плоти я ощутил моментально. Брезент был испачкан в крови, а из-под него медленно вывалилась рука и повисла над бетонкой.
Судя по остаткам обгоревшей одежды, погибший был лётчиком. Подойдя ближе, я положил руку погибшего на носилки и накрыл брезентом.
— Откуда привезли? — спросил я у бортового техника.
— Летали в район Харбакай. Вот, нашли товарищей. Не позавидуешь, — ответил бортач, снимая шлемофон с головы.
— Пусть земля ему будет небом.
Когда видишь погибших, понимаешь насколько часто и сам ходишь по этой грани, за которой тьма.
И невольно вспоминаешь строки Евгения Евтушенко — «Мы вовсе не тени безмолвные, мы ветер и крик журавлей».
Сделав глубокий вдох и выдох, я пошёл к моим лётчикам. Топливозаправщики уже отъехали от некоторых вертолётов, а Кеша уже размахивал полётным листом, готовясь к предстоящему возвращению на базу.
Апрель 1984 года. Шахджой, Демократическая Республика Афганистан.
Тёплый ветер задувает через открытую форточку в моём кабинете. Холодильник тихо «сопит», вибрируя в углу, а в динамике прослушки стартового канала только слабое шипение.
Открыв ящик стола, я собирался убрать в него ненужные документы. На глаза попался сморщенный конверт. То самое письмо от Антонины, которое я сразу так и не прочитал. После долгих вылетов, оно пропиталось влагой, и строчки письма расплылись.
