После прибытия пятнадцати спартанских посредников между пирейской и городской партиями был заключен мирный договор (Xen. Hell., II, 4,38). По его условиям обе партии прекращали вражду и каждый из граждан получал назад свое имущество. Те члены городской партии, которые боялись народного мщения, имели право перебраться в Элевсин, сохраняя при этом гражданские права и имущество (Xen. Hell., II, 4,38; Aristot. Ath. pol., 39,1). Для этого желающие выселиться должны были записаться в специальный список в течение 10 дней после заключения договора (Aristot. Ath. pol., 39,4). Ни жители Афин не имели права приходить в Элевсин, ни элевсинцы — в Афины, за исключением дней, в которые происходили мистерии, однако вносить подати в союзную казну переселившиеся в Элевсин должны были наравне с афинянами (Aristot. Ath. pol., 39,4). По договору объявлялась также полная амнистия для всех, за исключением членов коллегии Тридцати, десяти, одиннадцати и десяти правителей Пирея. Эти обязаны были сначала представить отчет о своей деятельности, как и положено должностным лицам (Xen. Hell., II, 4,38; Aristot. Ath. pol., 39,5)[283]. Второй состав коллегии десяти, конечно, легко сумел отчитаться перед народным собранием (Aristot. Ath. pol., 38,4), кроме того, благодаря этому пункту сумели получить амнистию член коллегии Тридцати Эратосфен и один из первых десяти — Эпихар (Lys., XII, 55)[284].
Сторонники умеренно-олигархического движения продолжали сохранять некоторое политическое влияние еще довольно долго, возможно, до присоединения Элевсина, Некоторые из них занимали видные государственные должности: так, Ринон, один из второго состава коллегии десяти, был избран стратегом (Aristot. Ath. pol., 38,4), близкий сторонник Ферамена Архин (ibid., 34,3) также, очевидно, занимал достаточно высокий государственный пост. Благодаря его усилиям число желавших выехать из Афин сильно сократилось, так как он своей властью прекратил их запись. Архин же добился отмены предложения Фрасибула о предоставлении прав гражданства для всех вернувшихся из Пирея и решительно пресек попытки личной мести со стороны бывших изгнанников (ibid., 40,1–2). Сторонники умеренно-олигархической доктрины пытались даже провести предложение о предоставлении полных гражданских прав только лицам, имевшим хотя бы минимальные земельные участки, т. е. положить в основу новой конституции принцип земельного ценза. Однако оно было отвергнуто народным собранием (Lys., XXXIV), и полные политические права получили все граждане без исключения[285].
Вскоре начал вновь функционировать избранный по жребию Совет пятисот, вместе с тем, было произведено избрание всех прочих демократических магистратур в их прежнем виде. Постановлено было также восстановить все отмененные во время правления Тридцати законы Солона и Драконта и произвести в связи с этим общий пересмотр и редактирование текста законов, что было поручено специально выбранной для этого Советом коллегии анаграфеев, окончательное же редактирование — самому Совету (And., I, 81–82; 87)[286].
Последним аккордом борьбы демократии с олигархическим движением стало присоединение Элевсина. Около трех лет он существовал как автономная община (Aristot. Ath. pol., 40,3), что, конечно, не устраивало власти Афин. Наконец, узнав, что правители Элевсина набирают наемников, афиняне двинули против них гражданское ополчение. Стратеги олигархов, вышедшие для переговоров, были схвачены и убиты, с остальными было заключено соглашение, по которому элевсинцы получали амнистию, но обязывались подчиняться афинским законам, а сам Элевсин возвращался в состав афинского государства (Xen. Hell., II, 4,43). Так была полностью восстановлена демократия в Аттике, на этом раз окончательно, вплоть до самой потери Афинами независимости. Партия крайних олигархов, скомпрометированная и утратившая почву для существования, исчезает с афинской политической сцены.
Завершая работу, посвященную истории олигархического движения в Афинах, мы считаем нужным еще раз выделить основные моменты в развитии этого социального явления. Сами древние определяли олигархию как строй, основывающийся на имущественном цензе (Plat. Resp., VIII, 550d–e). Если для аристократической модели общества и, следовательно, модели сознания характерен приоритет происхождения, культовый момент, а также понятие об аристократической доблести, нашедшее выражение в определенном поведенческом кодексе, то для олигархии на первом месте стоит богатство — материальный достаток, который определяет социальный статус личности.
