Буаке – столица бауле: представителей этого племени здесь большинство34. Это знаменитое племя, о котором всегда вспоминают, когда речь заходит о негритянском искусстве. Именно у них исследователи обнаружили больше всего масок из тёмного, тяжёлого дерева. Люди бауле лучше других прочувствовали гармонию и покой, излучаемые пластическим искусством, – не зря же их статуэтки так напоминают древнегреческие изваяния. Бауле до сих пор производят уникальные вещи, но так как спрос на их изделия у белых весьма велик, они теперь отдают предпочтение дереву более мягких пород – с ним легче работать.
Что же касается всего остального, то тут бауле сильно отстают. Их тела, необычайно красивые и мускулистые, отличаются филигранным сложением и пластикой, их лики – чрезмерной одухотворённостью. Нет такого племени, поведение людей которого было бы отмечено таким же чувством меры, такой же непредвзятостью и приветливостью, и тем не менее, при всей своей безобидности (вряд ли кто найдёт свидетельство о том, что они были людоедами), бауле безразличны к тому, что происходит вокруг. Цивилизация их не воодушевляет, и вода скатывается с их изукрашенных тел, их не смачивая. В своих хижинах и бунгало они по-прежнему ведут столь же примитивный быт, как и мятежные лоби в Верхней Вольте. К тому же ещё и алкоголь убивает последние порывы их духа.
Прибыв на место, я в тот же вечер отнёс письмо госпоже Беде, супруге знакомого торговца, который на тот момент был в отъезде. Энергичная, молодая, элегантная, она, не спрашивая меня, кто я, что я и каковы мои намерения, решительно взялась корректировать мой дальнейший путь и назначила мне отъезд уже на одиннадцать часов следующего дня – либо в Манкёно35, либо в Зуэнулу, оба города расположены на западе, но довольно далеко друг от друга.
От неё я вместе с провожатым Самбой прямиком направился в негритянскую деревню. Шли долго – наконец показались первые дома. Деревня-призрак, дремлющая под луной. Круглые хижины с коническими соломенными крышами, скот, спящий в загонах или на привязи у дерева, растущего посреди неухоженного двора. Коровёнки не крупнее наших овец. Всё спит. Двинувшись на звуки, слышимые вдали, идём в поисках тамтамов и натыкаемся на парней, галдящих в каком-то глухом тупике. Похоже, они собирались играть в некую замысловатую игру, но, приметив нас, разбежались и вернулись лишь по зову Самбы: оказывается, они составляют команду и выбирают своих предводителей. Общеизвестно, что все взрослые негры образуют различные тайные мистические сообщества, куда их принимают лишь после мучительного обряда инициации. На вопрос, будут ли где-нибудь бить в тамтамы, один из них приникает головой к земле, прислушивается и затем показывает: «Вон там!»
Немного отойдя, мы и в самом деле начинаем различать приглушённый барабанный бой, а через несколько сотен шагов отсюда обнаруживаем мусульман-суданцев, которые образовали круг и танцуют, – они уже подустали, но следуют друг за другом, словно в экстазе. То и дело кто-то выходит из круга к почерневшим барабанам и танцует соло. Танцоры грязные, неопрятные, в лохмотьях. Негры вообще-то довольно чистоплотны, но, сменив язычество на ислам, тут же расстаются с приверженностью к чистоте. Ислам велит прикрывать тело, и они перестают мыться.
Покидаю суданцев и, петляя по хитросплетениям пустынных переулков и дворов, спотыкаясь на травянистых кочках и сваливаясь в канавы, добираюсь до поселения бауле. Все спят – сегодня для них слишком прохладная погода. Я и сам ощущаю свежесть, ведь стоит выбраться из зоны джунглей в саванну, сразу замечаешь значительную разницу между дневной и ночной температурой.
Из одной хижины доносится пение в сопровождении нескольких звуковых инструментов. Стучимся. Песня сразу стихает; вышедший негр смотрит на нас с недоверием и страхом. Это он сидел один в своей хижине и пел под стук некоего подобия деревянных кастаньет, начинённых камешками. Говорит, что все спят, но завтра он сможет устроить мне «большой тамтам». Разочарованный, возвращаюсь домой.
С утра так прохладно, что я с трудом заставляю себя облиться холодной водой. Надеваю лучший белый костюм, который должен сразить госпожу Беде, и тут её бой доставляет мне письмо. В Манкёно надо выезжать не в одиннадцать, а в восемь. Кстати, пишет она, это вотчина известного романиста Франсис-Бёфа36, единственного белого человека на четыреста километров вокруг.
