Меня любезно берёт с собой один господин, выходец из рода Сен-Кальбр. Он едет в Манкёно в качестве представителя торговой компании – закупать сырьё. Носящий звучную фамилию молодой человек, получив техническое образование, приехал в Африку в поисках приключений и острых ощущений, подобно героям Конрада37. Однако здесь он повзрослел, остепенился и отверг всё авантюрное, приняв только то, что требует усилий и труда. Этого всего он мне не рассказывал, он лишь поведал, что, вернувшись из окопов, стал буржуазную европейскую жизнь воспринимать со смехом. «Мне хотелось дышать свободнее!»
Со всех сторон саванна, живописная, местами поросшая лесом или высокой травой, которую негры как раз подожгли, – по некоему особому плану, чтобы загнать зверей в капканы и ямы. Задыхаясь, мы следуем коридорами меж очагами пламени, которое едва не обжигает нам лица.
«Мне хотелось бы дышать свободнее!» – говорю я Сен-Кальбру, и мы смеёмся.
То и дело нам встречаются голые юноши очень тёмного цвета кожи, они вооружены серпами и дубинками. Наступая растянутыми шеренгами, они пробегают мимо нас в погоне за невидимым зверем. Цвет кожи туземцев, начиная с народа бауле и по мере продвижения на запад вдоль линии джунглей, меняется от тёмного с красноватым отливом, как на побережье, до исчерна-лилового. Чем дальше мы заходим, тем более дикими и пугливыми нам кажутся аборигены, это уже совсем иное человечество: адское, пещерное и дикое. В Европе не увидишь африканца, который был бы столь же чёрен: в цивилизацию такие не вливаются никогда.
Пересекаем реку Бандаму на пароме. На противоположном берегу – кучка мужчин и женщин, которые производят впечатление совершеннейших дикарей, они даже избегают смотреть нам в глаза. Чуть позже, у быстрого ручья, спрятанного в густой зелени, примечаем двух женщин ошеломительной красоты: совершенно нагие, усыпанные лишь блёстками водяных капель, они, побросав неподалёку свои ожерелья, плещут друг в друга водой и хохочут. Увидев меня и мой фотоаппарат, они с визгом скрываются в чаще. Две их товарки, столь же красивые, соглашаются сфотографироваться, но вначале прикрывают платками бёдра.
Всюду, где пасётся мелкий скот, при нашем приближении в воздух взмывают изящные белые птички, похожие на крошечных цапелек. Питаются они исключительно насекомыми, докучающими домашней живности. Сразу после полудня мы пересекаемся с оленихой, она движется прямо на нас, перебирая стройными ногами. Мой спутник удивлён – ему ещё никогда не доводилось встретить оленя в такую жару. Она подходит к нам очень близко и так неохотно уступает нам дорогу, что Сен-Кальбр одним выстрелом из револьвера сражает её наповал. Я отворачиваюсь, чтобы не видеть всего этого, мне совсем не хочется смотреть на её мёртвое тело. Затем Сен-Кальбр убивает из ружья одну из трёх куропаток, оказавшихся в его поле зрения, и, по счастью, не попадает в кролика, который поначалу настроен вполне приветливо, но вовремя соображает сбежать.
Манкёно – деревня почти в двухстах километрах от Буаке. Её жители происходят из племени дьюла, и за то, что они, презирая земледелие и охоту, занимаются только торговлей, их считают негритянскими евреями. Представитель этого племени готов пешком преодолеть сотню километров, чтобы купить горсть соли или какой-нибудь волшебный порошок, а затем ещё сто километров, чтобы обменять его на лекарственные травы.
Все окрестные негры относятся к этому племени с презрением, несмотря та то, что, пройдя пять-шесть тысяч километров, они сколачивают некое состояние и тут же, чтобы казаться привлекательнее, покупают себе голубой суданский плащ, который обходится им в половину их выручки; вторую же половину они часто попросту пропивают.
Среди круглых соломенных хижин, фундаментом для которых служит утрамбованная земля, виднеется несколько причудливых построек из высохшей глины с остроконечными башенками по углам и деревянными шипами, торчащими со всех сторон из стен и башен. Это мечети и минареты народа дьюла, который исповедует ислам. На некоем подобии базара торгуют в основном шерстью, колой (здесь это священный плод, его едят, им чистят зубы, он лечит, исцеляет и т. д.), вяленой рыбой, ожерельями.
Наносим визит «боссу», Франсис-Бёфу. Его дом – огромное сооружение местного образца, чем-то напомнившее мне летние резиденции древнеримской знати, изображения которых мне доводилось видеть. Вокруг постройки, крытой огромного размера соломенной кровлей, – круговые, огороженные циновками веранды, ведущие в помещения. Хозяин-отшельник, не чуждый богемного образа жизни и чуть не плачущий от выпавшего ему счастья в кои-то веки принять гостей в этой пустыне, к нам неимоверно радушен. Он ведёт нас в хижину, расположенную на другом конце двора, – там мы сможем расположиться: проворные пареньки уже стелют нам постели, расставляют столы, стулья, натягивают москитные сетки. Неподалёку в тени соломенного навеса темнокожий слуга крепит к подрамнику из кешью домотканый льняной холст. Полуголые девушки толкут просо и кукурузу.
