Закутанный в синюю накидку, с непокрытой головой, появляется Пебеньяни, король, он же сын Крокодила и сам Крокодил. С приторной ироничной улыбкой, моргая, он наблюдает, как я рисую то, что вижу с террасы. Вокруг него толпятся женщины, дети, лошади. Я спускаюсь, чтобы его поприветствовать. Он разрешает мне сфотографировать его перед дворцом, возле трона, представляющего собой приземистое сооружение, своего рода беседку на ножках, открытую со всех сторон, в которую можно проникнуть только согнувшись в три погибели. Под ней и вокруг неё, ожидая, когда их примут, дремлют бородатые старики-негры – просители, пришедшие на поклон. Посередине расположен камень, сидя на котором, Пебеньяни властвует и вершит свой суд.
Я фотографирую его на фоне ворот, ведущих во дворец и сделанных из массивного резного дерева. На них вырезаны культовые изображения: Крокодил, Черепаха и Змея. Над ними – сцены охоты на гиен, а под ними – охота на гиппопотама. Над всем этим – большие хищные птицы, в их клювах извиваются змеи.
Во дворе на крылечке сидит старшая жена короля, крупная сорокалетняя негритянка, ещё красивая, и лущит семечки. Жёны-наложницы находятся в специальном дворе, и король идёт за ними. Шесть очень юных, смущённых женщин – примерно такие же сегодня утром танцевали под тамтам. Чтобы сделать фото, я выстраиваю их позади «алтаря», сам не зная, что оскверняю святилище.
Н. знаками предлагает переместить их на другую сторону. Пебеньяни великодушно разрешает недоразумение. Жест его руки величествен, классическое телодвижение владыки примерно такого значения: «Меж нами в этот миг нет ни правил этикета, ни суеверий; мы знаем, чего это стоит: всё это просто выдумано для толпы!» В тот момент он был господином, свободным от предрассудков, как любой европеец, ведь само понятие «господин», где бы то ни было, носит один смысл. При этом король не ограничился лишь жестом, который меня так изумил. Когда я спросил, не нарушит ли он обычаи, если сфотографируется рядом со своими жёнами, Н. тут же воскликнул: «Да вы только подумайте: король – и вдруг рядом с наложницами! Рабынями!» – а сам король, широко улыбаясь, подошёл и стал позировать.
Настоящая королева, то есть та, сын которой станет королём, вносит будущего правителя на закорках. Малыш играет с облезлой маленькой обезьянкой и заходится в плаче, когда я делаю попытку его приласкать; обезьянка разглядывает мои пальцы – нет ли на них съедобных букашек. Волосы королевы разделены на множество симметричных участков и от самого черепа заплетены в тугие косички, в которых виднеются ленточки. Она, как и многие здешние негритянки, носит на шее настоящие неогранённые драгоценные камни: рубины, топазы и аметисты; зубы у неё остро заточены, видимо, она их скоблила с малых лет; грудь у неё тяжёлая, но обвисшая – значит, много рожала. В общем, дама, являющая собой полное совершенство.
Пебеньяни в моём присутствии распоряжается отправить нам в лагерь десятилитровую канистру бузы – просяного пива и столько же медового. Королева готовит футу из курицы с рисом. Сам король приносит мне куриные яйца и вырезанные из дерева амулеты. Мы с Н. получаем необычайно вкусный обед: соус, которым сдобрено футу, украсит и самый изысканный стол; но всё угощение, начиная с негритянского пива и заканчивая курицей, рисом, подливой и кускусом, предназначенным для наших негров, настолько сильно приправлено, что никакой чай не может погасить пожар во рту. Н., впрочем, всё это не мешает, он просто лопает всё подряд – его аппетит неукротим. Наконец мы прощаемся с королём. Я преподношу ему двадцать пять франков, чему он, кажется, несказанно рад. Его королевство простирается на сто километров, его подданные называются уаттарами. Как только мы пересечём границу, окажемся в королевстве, именуемом Конг.
Кузнецы Диауалы славятся на всю округу. Они сами находят руду, плавят её в земле, выковывают мечи, амулеты, жаровни и украшения. Это отдельная каста со своими тайными ритуалами, их считают великими жрецами, их имя табуировано и лишь им доверено подвергать обряду обрезания девушек на выданье. Кузница расположена в приземистой беседке из прелой травы и соломы, она чуть врыта в землю. Над угольками, дуя в очень примитивные меха, склонились улыбающиеся, совершенно голые гиганты, они освещены огнём, раскалённым железом и солнцем, пробивающимся сквозь соломенную крышу, почти касающуюся земли. Они не могут выпрямиться и куют мечи сидя, раскачиваясь и свиваясь: нагие боги, как Вулкан кисти Тинторетто52.
