Пустыня – вне цвета; внецветны цвета пирамид; внецветен цвет Сфинкса; лишь спереди он темноватый лицом; то – от ветхости; все оно в скважинах; двинутся тени из скважин: играет лицо; ни минуты покоя; дрожит от потока душевных движений, потоком душевных движений бросается в воздух он шесть тысяч лет; все пространство земли переполнено зыбью душевных смятений и мимикой Сфинксово лика; он – ток электричества, двигатель мира: бросает загадками; эти загадки, как кольца воздушных волнений, ширея – расходятся: сфера за сферой; в Нью-Йорке, в Мельбурне, в Москве слышат их; на Луне, за Луной и быть может за Солнцем уже расширяется лет авангардов загадок; феллахи гласят:
– «Не глядите в лицо!»
– «Безнаказанно в очи Божеств не взирают…»
И вот Бонапарт: отбил нос голове этой, выпалив пушкой в него, и… был брошен на остров Елены…
Я помню, как ослики пересыпали ногами песок; проводник погонял их, едва поспевая за ними (бежал он); клочком голубого тумана тянулась по ветру прозрачная шаль от его головы; мы летели на кубовых блесках из кубовых блесков по кубовым блескам; когда под ослиным копытцем сбежал теневой, точно феска обрезанный конус Хеопсовой глыбы, и стало кругом – молоко под ногами, мы вскачь понеслись по наклону к желтевшей змее с человечьей головой: таким кажется сзади и издали тело чудовища.
Это был Сфинкс.
Сфинкс сидел в котловине, подъемля свою головную громаду из вычерпин старых раскопок, сложивших вокруг него вал из песку; на валу были кучи стоявших туристов пред ямами Сфинксовых глаз (пустых глаз); под массивами подбородка не раз разрывалась белейшая вспышка: жгли магний, чтоб лучше увидеть его: и бледнела смертельно глава в этих вспышках, как будто под градом обид; вознесся над подковою вала, глядела поверх наших туловищ, тщетно моливших божественных взоров; глядела на мглу горизонта – туда, где шумели ливанские кедры и розы Сарона цвели: там была – Палестина; туда – глядел Сфинкс.
И более – получаса сидели под Сфинксом, одолевая круги выражений большого немого лица: идиотское выражение сменяло, летя, эфиопское; зверское, трупное, каменно-титаническое, царственное, люциферическое, духовное, ангельское, и – младенческочистое; так как бежит за волною волна, так бежали, сменяя друг друга, круги выражений; и вдруг, закругляясь в единство, круги выражений; сцепились в одно выражение: и – прародимое время просунулось в круг выражений времен, зашептав:
– «Да, ты – знаешь»…
– «Ты помнишь…»
– «Что? Что?»
– «Что я помню?»
– «Что времени больше не будет?»
– «Ты – знаешь. Ты – помнишь…»
– «Я – знаю, я – помню, но… что?»
Ослепленные Сфинксом, прошли от него к… храму Сфинкса, открытому сверху и сбоку: пришлось опускаться нам вниз меж огромных гранитов прочнейшей укладки; у входа, бегущего вниз, замирал озаренный луною феллах, драпируясь таинственно в темные складки абассии и распуская по ветру сквозную, кисейную шаль; он склонил свою голову, нам дымовея, как в беленьком облачке, в шали своей; и – повел круто вниз по ступеням тяжелыми плитами в сжатую – те-образную комнату; здесь потолок есть лишь уровень взрытого грунта; он – кубовый, в звездах; и – месяц там ходит; он – небо над нами; лишь кубы гранитов, здесь, там, разрезали небесный квадрат; на одном, прижав голову к корточкам, тихо уселся феллах, дымовея прозрачною тканью; и – каркал над нами:
– «Я вам погадаю, monsieur и madame!»
Мы прошли в коридор, укрываясь в гранитные ниши; их время относит к допирамидному времени.
Снова на осликах; рысью сечем перламутры песков – к пирамидному храму: он – розвалень глыб; хаос глыб, избеленных луной; и – опять отдыхаешь; в белилах луны два феллаха, как черные дыры; отверстием прошлых веков отверзают в душе коридор: из пространства веков к неживому пространству веков.
Мы едва поспеваем к последнему траму в Каир (уже полночь: по случаю лунных ночей нынче бегает трам в этот час к пирамидам); бросаюсь к площадке; и трам улетает; площадка набита людьми; сиро ежимся над леденящим порывом; ночь вдруг изменилась; повеяла холодом; бешенным визгом и вспышками полнит несущийся трам неживую равнину; и – вот уже травы; средь них – пролысения; травы прогнали их: виллочки, виллы, кусточки, сады; вот – садищи; вот – пальмы; предместий Каира, Булак; вот и мост Каср-ель-Нил: пересадка.
Лишь в два часа ночи вернулись.
Пишу эти несколько слов через восемь томительных лет; впечатления Египта со мною повсюду; Египет – во всем: и в туманно глаголющем Лондоне, как и в Берлине, прошел предо мною он; подстерегает меня он в Москве; выявляется гибельной мощью в стремленьях и вкусах, поет декадансом; понятен он всюду: он – всюду.
В египетском плене мы точим под бьющим бичем неживые массивы культурою возродимого пирамидного трупа: под каменной глыбой продавится скоро земля.
