— Да не стар я еще. Не стар! — с силой бьет кулаком по столу. — Я им докажу, что не стар. И эту продукцию их, портянка ее завоняй, — снова кулаком по столу, — одни черепки от нее! Одна упаковочка и осталась. Под суд меня хотели. За черепки. А вот вам! — Повертел кулаком.
— Неужели побили все? — изумился Радон.
— Побил, — с вызовом. — Не все, правда. Все не дали. — Снова присел к столу. — Дали полмесяца сроку. Хоть сам лепи, говорят, а убыток восстанови и задачу свою по реализации выполни.
— И что же вы?
— Да чтобы я чепухой этой занимался? Я?!
— Почему же чепухой? Это государственный план.
— Липа это: кому они нужны, эти идолы? Кому? Только время на них рабочее тратить, да средства.
— А вот вы и не правы. В таком количестве, может, и не нужны, но не нам с вами решать. А вообще, эти, как вы говорите, идолы, часть нашей идеологии.
— Идеология утверждается делами, а не символами.
— Так вы и от знамени откажетесь.
— От знамени?
— А почему нет? Тоже ведь символ.
— Ты мне голову не морочь! Я за знамя это… Я за коммунизм…
— Э-э, батенька, с вами все ясно. Это слово, что вы произнесли, давно следовало забыть.
— Забыть?!
— Забыть. В соизмерении с вашей жизнью и моей жизнью, и его, — кивнул Родон на Славика, — коммунизм — это идиллия. Красивые слова и не больше. Живите, батенька, пока живется. Дышите глубже. А я пошел…
— Куда?!
— Пора. Засиделся. И разговор мне не нравится, опасный разговор.
— Нет, ты сначала ответь?
— Чего еще? — вяло отзывается Родон.
— По-твоему я должен продавать этих кукол?
— Если вам не нравится эта работа — найдите себе другую.
— А кукол все равно продавать будут?
— А может, они нужны кому-нибудь? Почему вы исключаете? Вам никто не мешает, и вы не мешайте. Я уже говорил — живите. Не нравится что-то — не делайте. Но и не кричите о своем желании. Соблюдайте правила игры, дорогой.
— Но ради чего, если все это, как ты говоришь, идиллия?
— Для нас, смертных, это идиллия, но для истории это может что-то и значит.
— Значит, меня всю жизнь обманывали?
— От вас никто ничего не скрывал. Читайте. Слушайте. Анализируйте. Делайте выводы. Для себя.
— Но в чем смысл жизни тогда?
— А жизнь, уважаемый папаша, имеет тот смысл, какой вы сами ей придадите. Хоть бабочек ловите.
— А как же тогда верить?
— Во что верить? Кому? Живите, еще раз, говорю вам. Раз уж не довелось родиться королем банановым или нефтяным, то и живите тихонько, танцуйте среди гипсовых бюстов. И не раздумывайте. Что после вас будет — плевать. Вас не касается. Ваше дело — сориентироваться. Вписаться в закон. Не вписался — лети, дорогой, будто тебя и не было на этой земле. А вписался в норму, в порядок — тут ты бог. Про себя-то ты и начхать можешь на все эти правила. Опять же, как на дороге: не видно инспектора — гони на красный, на желтый, по левой стороне, по правой — лови свое время, дыши свободой. Но появится инспектор, ты уж ему не только аккуратность свою продемонстрируй, а еще и мозги вправь: где это он, дескать, прохлаждался в рабочее время-то. Чтобы не ты его, а он тебя уважал. Понял смысл?
— Т-ты, падла… А на войне как?!
— Стоп! Стоп, папаша. Я знаю, когда что говорить. Опьянели вы уже. Оставим. Идите в кино. Сходите. Завтра поговорим.
— Нечего с тобой говорить.
— Оставь, папа! — крикнул Слава.
— И ты с ним? — повернулся к сыну. — И ты?!
— Не трогайте мальчика. Слава у вас парень хороший. Сдержанный. Вдумчивый. Он сам решит.
— И без тебя! — выкрикнул отец в лицо Родону.
— И без меня. И без вас, — спокойно парировал Родон.
— Почему без меня?
— А вам некогда о нем думать. Вам, дай Бог, себя обуздать.
— Что я — лошадь?
— А что же вы всю жизнь тянули и не думали, да вдруг опомнились? Задумались. Поздно думать, папаша. От пенсии-то не откажетесь?
— Не трожь мою жизнь. Не тебе в ней копаться.
— А сами вы не выкарабкаетесь.
— Тебя не позову.
— Так на похороны не приглашают.
— Что-о?!
— Родон Герасимович… — в молитвенном изумлении сложила руки мать.
— Ты что, Родон, это же отец мой, — прошептал Славик.
— Вон! — Вскинул над головой стул отец. — Подлец!
— Отец!
— Папа!
Но отец вдруг медленно опустил стул и сел на него. Долго непослушными пальцами расстегивал пуговицы на рубашке. Все от горла до пояса. Откинулся на стуле, плетьми свесив руки. Сказал, глядя в потолок:
— А впрочем, ты прав. Судить меня будут. Судить. И надо судить. Люди делали, а я взял и побил.
— Что побил, пап?
— Все. Все я разрушил.
— Ты же говорил, что не все.
— А все хотел. Спросят на суде, и я скажу: все хотел. Так и судите. За все.
— Успокойся, отец, успокойся. Сходим в кино, как решили, и все забудешь, — мать уже хлопотала вокруг него, поправляла рубашку, гладила волосы.
— Да, да. Пойдем. Сейчас пойдем. А вы не говорите, куда я ушел. Не говорите. Если придут… Если будут искать…
— Ты что, пап? Ты что?
— Отец?!
— Да-да-да. Сейчас. Сейчас я. Да…
Он дает себя поднять со стула, надеть пиджак. Из кармана пиджака выпала пачка бумаг, рассыпалась по полу веером: квитанции, бланки, счета… Все кинулись собирать.
