— Что за ерунда? Зачем расписываться?
— Распишитесь, что вы не желаете.
— Не могу.
— Не можете, не желаете. Распишитесь.
— Да не могу я.
— А вы так и напишите: я не могу. Вот здесь.
Директор задумывается, досадливо морщит лоб. Включает селектор:
— Софья Павловна, можем мы найти полторы тысячи рублей на культурно- бытовые или оформительские работы?
— Надо посмотреть.
— Посмотрите, пожалуйста, и завтра мне сообщите. — Выключает селектор. Родону Герасимовичу говорит с плохо сдерживаемым недовольством:
— Оставьте договора. Мы вышлем подписанные экземпляры.
Родон Герасимович идет по улице. Улыбается. Обгоняет группу девушек и юношей, видимо, студентов. Девушка в голубом платье чуть повернула голову, и Родон, машинально отметив нежную прелесть ресниц и овала щеки, кивнул ей. Она удивленно задержала на нем взгляд. Родон улыбнулся и ускорил шаг. Обогнал. Но подождал на остановке. Компания ввалилась в троллейбус. Родон искал глазами голубое платье. Ресницы оказались рядом, но были повернуты к модному парню с гитарой. Парень пел, аккомпанируя себе, и все подпевали: «Черное море, чудное море. Ах, этот блеск, плюс плеск близкой волны…». Родон приблизился и присоединился. Его приняли. Потом пели «Коробейники», потом кто-то затянул: «Я сегодня дождь, и я ее поймаю, зацелую золотую прядь…». Ресницы повернулись к Родону и нацелились копьями. Он шутливо поднял руки и улыбнулся: «Сдаюсь». Копья взлетели вверх. О, какое небо они охраняли! Родон заворожено протянул руки к ней, призывая или приглашая. Но она чуть заметно мотнула головой и улыбнулась, а парень, не поняв, протянул гитару. Родон понимающе усмехнулся. Ресницы волновались, щекотали его завороженный взгляд, прикрывались качающейся улыбкой, как веером. Он пел:
Выскочил из троллейбуса. Напротив — почтамт. Взлетел на второй этаж. Ощущение удачи и какой-то стремительной полноты будоражило и подталкивало лететь. Выше! «Я сам не плох. Ох, я не плох… Любите, как люблю. И смейтесь, как смеюсь я. Любимая, с тобой».
Остановился. Кабинет начальника почтового отделения похож на сейфовый инкубатор, а сам почтмейстер, кажется, только вылупился и даже еще не полностью вылез из торчащего за его спиной стального ящика.
— Что вы принесли? Не понял?
— Я говорю, договора я принес.
— Не понял.
— Вы должны купить бюст политического деятеля.
— Не понял.
— У вас нет в зале.
— Не понял.
— В зале должен стоять бюст.
— Почему должен?
— Разнарядка у меня. Сверху.
— Понял (протягивает руку, берет договор, читает). Все правильно написано. Одобряю.
Родон Герасимович облегченно вздыхает:
— Прекрасно. Договор подпишите. Оформите. Вышлите по указанному адресу.
— Не понял.
— Чего не поняли?
— Имя не указано.
— Чье?
— Деятеля.
— А вам не все равно?
— Логично.
— Вот и подписывайте
— Момент (пишет).
— А что вы там пишите? Это же договор. Здесь нельзя ничего писать.
— Почему нельзя? Дополнение к договору.
— Дополнение к договору пишется отдельно.
— А мы здесь напишем (продолжает писать).
— Что вы пишете?
— Момент (читает вслух). К указанному памятнику должны быть приложены в трех экземплярах следующие документы: биография героя, цитаты из его работ и речей, указатель упоминаний данного героя в документах форумов, съездов и печати последнего пятилетия. Общий объем указанных документов, — смотрит на Родона, усмехается, дописывает, — двадцать печатных страниц.
— Десять, — перебивает Родон Герасимович.
— Двадцать, — мягко поправляет почтмейстер и загадочно улыбается. Откидывается на стуле к сейфу, уменьшаясь, будто влезая в него. Наставляет оттуда:
— Да не вздумайте меня провести. А то тут ходил один с аналогичными бумагами, а потом оказалось, что хотел бюст хирурга какого-то мне подсунуть. А зачем на почте хирург?
— Логично. И что вы с ним сделали?
— С кем, с хирургом?
— Нет, с моим предшественником.
— В сопровождении милиции отправил в сумасшедший дом.
— Так-таки прямо?
— Оттуда мне сообщили, что в диагнозе я не ошибся.
— Феноменально. Я, пожалуй, пришлю вам бюст одного известного психиатра. Бесплатно. Карманный экземпляр. В виде презента.
