У африканцев есть пословица: “Сердце человека подобно козе: его все время нужно держать на привязи”. Африканист Вьюгин этой пословицы почему-то не знал. Впрочем, если бы он ее и знал, то применить ее в жизни определенно бы не смог в силу невыполнимости такого задания. По каким-то причинам наилучшие жизненные правила самым плачевным образом разбиваются о твердыню человеского самомнения. О том, что ум с сердцем не в ладу, знают уже не одно тысячелетие. Хотя Вьюгин и старался жить умом, но больше все-таки жил по законам сердца, этого жизненно важного анатомического органа, которому люди приписывают все, что связано с желаниями и страстями, порой даже совершенно пагубными для них.
Вьюгин решил оставшееся до поездки время всецело потратить на свою личную жизнь, которая лишь номинально числилась в этом качестве, а практически у него прискорбно отсутствовала. Он уже набрался решимости позвонить Мегги Паркс, уверив себя в том, что возможность услышать голос ее мужа-плантатора в телефонной трубке его ничуть не смутит. Но произошло одно событие, отодвинувшее этот звонок на неопределенное время.
Еще когда Вьюгин читал статью американского африканиста в газете, знатока магии Черного континента, он обратил внимание на то, что автор с большим знанием дела пишет об африканских обрядах, которые обычно и неизбежно сочетаются с танцами под звуки тамтамов, и они, эти обряды, имея, по словам автора, ярко выраженный магический характер, направлены на обеспечение жизнедеятельности общины с сохранением в ней традиционного порядка. Далее, Вьюгин узнал из этой, местами мучительно наукообразной статьи, что “множественность функций для этих обрядов так же типична, как и для ритуалов всех других категорий, и все же форма, содержание и доминирующая тема в них носят четко выраженный сакральный характер.”
Вьюгин счел себя теперь достаточно подкованным теоретически, чтобы самому оценить то, что собирался сегодня увидеть на главном городском стадионе. Там намечалось выступление танцевально-хоровых групп (а в Африке они обычно неразрывно связаны) из разных районов страны по случаю начала дождей и полевых работ, к которым, впрочем, еще вплотную не приступали. Почва еще была довольно тверда, чтобы в нее могла с легкостью вонзиться мотыга.
Через час, после того, как он запер дверь своей квартиры, Вьюгин уже стоял в редкой еще пока толпе зрителей перед низким и широким помостом в самом середине поля, а над помостом был туго натянут широкий тент от солнца, который с успехом мог также отражать и дождевые струи, если необходимость в этом отражении назреет. Все-таки уже было начало сезона дождей.
На помосте стояло несколько высоких барабанов, по ним били ладонями те, кто к ним был приставлен, поэтому звук был несколько приглушенным, но глубоким, он передавал еще какую-то внутреннюю пульсацию, питаемую, видимо, особым чувством ритма у исполнителей. Это были довольно дюжие парни с лоснящимися от пота голыми торсами и играли они так, будто ласкали туго натянутую кожу барабана. Вьюгину даже кстати вспомнилась одна африканская пословица: “По хорошему тамтаму сильно бить не надо”.
За барабанщиками ритмично колыхался женский хор в цветастых покрывалах и его пение то усиливалось, то выжидательно затихало.
Вьюгин вспомнил то, что когда-то слышал на лекциях по введению в африканистику, а в них говорилось, в частности, и то, что песня и танец входят в повседневность африканца с первого дня его жизни (скажем, ритуальный танец по случаю рождения ребенка), становясь частью его существа. И даже после его смерти, в ритуалах погребения, именно песня и танец завершают жизненный путь, пройденный им, как бы подводя итог его земным деяниям.
