Приемы пищи длились очень долго, она слушала меня ненасытно, я придумал большое количество подробностей из моей прошлой жизни. Я все больше и больше погрязал во лжи. Я нарисовал портрет матери, этой жертвы истории, этой высокообразованной европейки, которой пришлось всю жизнь нести на своих плечах воображаемый груз наследия. Она страдала при мысли о холокосте, хотя Богу было известно, что она не имела к этому никакого отношения… Девушка, в глазах которой стояли картины ужаса разрушенных бомбардировками городов… Страстный интерес Энджи возбуждал меня, еще немного, и я рассказал бы о погибшей тетке, которая неудачно выбрала время поездки в Хиросиму. Но я воздержался, поскольку у Энджи были связи с Японией.
— А от чего умерла ваша мама? — спросила Энджи со слезами на глазах.
Я не знал, что выбрать: несчастный случай или тяжелую болезнь. Решил остановиться на последнем, а затем попросил у нее, с напускным затруднением в голосе, не напоминать мне больше об этом.
— Почему? — сказала она — К смерти надо относиться просто и открыто, слова помогают победить тревогу. Мать — это очень важно, ее происхождение генетически обогатило вас. Немцы такой чувствительный и склонный к мистике народ. Сколько ей было лет, когда вы ее потеряли?
Я потерял ее из виду, эту нехорошую мать, когда мне было десять лет. Но здесь, в этом шикарном месте, в присутствии миллиардерши, жаждавшей красивых историй, я чувствовал вдохновение.
— Какое значение имеет возраст… Люди всегда оплакивают мать, а моя мать была бесконечно очаровательна, луч света, вся светилась изнутри, она была такой хрупкой, такой ранимой…
— О, милый! — произнесла Энджи. — Так любить свою мать может только совершенно честный человек. Вы когда-нибудь станете великолепным патриархом, окруженным детьми, надеюсь, это будут наши с вами дети.
Она мечтала о многочисленном семействе, а я о секретаршах, стрессе, о том, как меня будут изводить телефонные звонки со всех концов света…
— Да, семья это прекрасно, — ответил я.
Я чувствовал, как мой профиль становится все более и более благородным.
— Мне хотелось бы, — продолжила Энджи, — стать такой же матерью, какой была моя мама. Нежной, ласковой, понимающей.
Меня это взволновало, я едва не зарыдал.
Наконец она назначила дату нашего отъезда. Мы долетели на самолете-такси до Лос-Анджелеса. На взлетно-посадочной полосе нас ожидал лимузин. Шофер Энджи, которому она объявила, что я ее муж, поприветствовал нас широкой улыбкой. Я оценил «кадиллак», его тонированные стекла, запах кожи. Какими легкими казались автострады из окон машины богатой американки! После достаточно продолжительной поездки мы подъехали к дому, располагавшемуся на высотах Беверли-Хиллз. Водитель нажал на пульт дистанционного управления, двойные ворота распахнулись, и мы въехали в парк. К дому вела широкая аллея. На крыльце с греческими колоннами нас ждал метрдотель в белом пиджаке.
— Здравствуйте, мадам. Имею честь приветствовать вас, сэр.
— Хелло, Филипп! — сказала Энджи — Это мой муж, мистер Ландлер.
Она улыбнулась:
— Филипп, на сей раз я не сглупила. Он не причинит мне зла. Вы решили, где мы разместим мистера Ландлера? Что вы предлагаете?
— Полагаю, что мистер Ландлер мог бы сам выбрать себе комнату.
Шофер занес чемоданы в дом. Официальное представление закончилось, и мы вошли внутрь. Посреди холла из розового мрамора находился бассейн. Две статуи голых атлетов прикрывали одной рукой с виноградным листом свое мужское достоинство, а в другой держали факелы.
— Скульптуры Давида… Прежняя владелица заказала копии во Флоренции, а факелы добавили уже здесь. Вы видели их во Флоренции?
— Нет, не видел.
— Почему?
— Потому что я никогда не был во Флоренции.
За моим признанием последовало удивленное молчание. Мне, видимо, следовало было соврать, чтобы не показаться недалеким.
Мы медленно поднялись по ступеням их розового мрамора и вышли в галерею, которая вела к расположенным на втором этаже комнатам.
— Филипп, прежде всего я хочу показать мужу нашу комнату.
Я пошел за ней и, войдя в огромную комнату, оказался в
фантастическом мире. Стены были затянуты белой тканью, на них висели полотна известных художников, на окнах были белые шторы из плотного сатина, на полу — белый толстый ковер. Комната походила на ларец с драгоценностями. Я буквально влюбился в нее. За окном я увидел парк, деревья окаймляли террасу, которая возвышалась над лесом азалий, Жасмина и ярко-красных кустов.
— Как красиво!
Мне очень понравилось это место, его божественная незатейливость, его роскошь, одновременно изысканная и детская, его тихая атмосфера и картины, картины великих мастеров. У меня от волнения сжалось горло. Следовало ли сделать вид, что меня ничто не удивляет? Я ведь всю жизнь провел в стенах, обвешанных постерами, подсолнухами Ван Гога, купленными за тридцать французских франков…
— Как вам нравится мой Пикассо? — спросила она.
Я не был ни богачом, ни пресыщенным человеком, ни тонким ценителем. Что я должен был ответить, чтобы не попасть впросак?
— Энджи, мне очень нравится ваша комната…
— Вы меня радуете.
Вернулся Филипп:
