Дела поместья не заняли много времени, да и Владимиру было практически плевать на расходные книги, которые Карл Модестович услужливо разложил перед ним. Господин Шуллер был предельно честен все эти годы, и как и было обещано, Владимир размашисто подписал вольную Полины. Оставался лишь вопрос расписки об уплате долга Долгоруким, но и эта “утерянная” бумажка была недавно обнаружена Полиной и отдана барону почему-то отводящим взгляд Карлом Модестовичем.
На утро Владимир заехал с визитом к князю Долгорукому, вот уже пять лет женатому на сестре Мишеля, и как и ожидалось, Андрей вернул в его собственность городской особняк, все эти годы, вопреки протестам Марьи Алексеевны, не продаваемый князем, хоть и не используемый семьей Долгоруких. Разобравшись со всеми делами и распорядившись привести особняк в жилое состояние, барон, скрепя сердце, поскакал в Петербург. Несколько дней покрутившись в высшем свете и пытаясь вскользь узнать о судьбе Анны, даже представлять ее содержанкой другого мужчины было больно, и если, отделенный от нее тысячами миль, на Кавказе он мог думать об этом, как о чем-то абстрактном, то здесь, в туманном Петербурге, все стало щемящей душу реальностью. На четвертый день, так и не узнав ничего путного, он купил ложу и поехал в театр на спектакль, где Анна числилась исполнительницей небольшой роли. Мысленно подивившись подобному раскладу - он всегда ожидал, что воспитанница отца будет как минимум одной из ведущих актрис, Владимир заказал вино и устремил внимание на сцену, но когда его ожидающий взгляд моментально узнал возлюбленную, бокал замер в руке.
Анна изменилась. Похудевшая, осунувшаяся, на бледном, тщательно покрытом пудрой лице, глаза, горевшие нездоровым блеском, казались еще больше, а руки были почти призрачно тонки. Нахмурившись, Владимир созерцал ту, кого любил всю жизнь, и четко очерченные губы сжимались в узкую линию. “Что же ты натворил, отец…”, пронеслось в его сознании. Он уже почти собрался уйти, но в этот момент девушка зашлась кашлем и, судя по пролетевшему по ложам шепотку, впервые покинула сцену. Барон тут же направился к гримерным комнатам, но Сергей Степанович, извиняясь, сообщил, что Анне уже взяли извозчика и увезли домой.
Ему заняло еще день навести об Анне справки. Внимание Бенкендорфа, смерть отца, внезапная болезнь самой Анны, жизнь в бедствии и, наконец, отставка из театра. Ее жизнь последние пять лет была адом, и с каждой новой узнаваемой деталью, барон Корф хмурился все больше. Даже не дослушав виновато бледнеющего и оправдывающегося перед ним Сергея Степановича, дрожащей рукой протянувшего Владимиру заветный адрес, барон вскочил в экипаж и приказал кучеру гнать лошадей. И вот сейчас он стоит здесь, в ее тусклой, холодной и сырой комнате.
========== Часть 5 ==========
Не в силах сказать и слова, Анна молча смотрела на возвышающегося над ней мужчину. Бывший хозяин изменился за это время, еще больше возмужав, легкая седина тронула некогда черные виски, впрочем, лишь придавая ему новый шарм и ничуть не уменьшая привлекательности, а что-то новое, незнакомое ей доселе, поселилось в стальных глазах. Анна ожидала увидеть там привычную ненависть, даже злорадство, но не боль и тоску, и нежность, бесконечную нежность, теперь устремленную на нее. Впрочем, окинув скудное убранство быстрым взглядом, барон поморщился, темные брови еще больше сошлись на переносице, и не вымолвив и слова, он сделал шаг к ней. Анна тоже молчала, не зная, что сказать.
Новый приступ кашля скрутил хрупкое тело, и девушка невольно согнулась, прижимая руки к губам, а когда она вновь подняла голову, Владимир стоял перед, преклонив одно колено, и протягивая чашку ее кипятка. Улыбнувшись, невзирая ни на что - светло и как-то несмело, девушка приняла питье из его рук и поднесла к губам, под его пристальным взглядом, делая небольшой глоточек. Когда она опустила чашку, Корф молча забрал ее из холодных пальцев и, все так же не говоря ни слова, снял с плеч шинель, укутывая в нее девушку. Еще хранившая его тепло и запах, она уютно опустилась на хрупкие плечи, и впервые за долгое время Анна почувствовала себя покойно. Жесткая ткань согревала, и девушка невольно прикрыла глаза, уткнувшись лицом в ворот, когда почувствовала, как сильные руки легко поднимают ее из кресла, и к теплу шинели добавляется неожиданный уют мужских объятий.
- Я забираю тебя отсюда, - глухой голос не спрашивал, даже не оповещал ее о решении, лишь констатировал факт, и Анна кивнула, безмолвно сжимая тонкими руками лацканы его сюртука.
