…На рейд поста Дуэ, в конечную точку маршрута Одесса – Сахалин, «Ярославль» прибыл на рассвете сорок третьего дня плавания. Привыкшие за это время ко всем звукам своей плавучей тюрьмы, арестанты в последнюю ночь перед высадкой практически не спали. Негромко переговаривались, хорохорились друг перед другом, подсмеивались над первоходками, вдруг вспомнившими о Боге и усердно бормотавшими полузабытые слова молитв. Скверно на душе было у всех, и мало кто не понимал, что они прибыли в точку невозврата. Понимали люди и то, что отныне, буквально с завтрашнего дня, им предстоит бороться за каждый день, час и даже минуту собственной жизни. Бороться с тюремным начальством, с более сильными арестантами. Слабые понимали: чтобы их никто не загнал под нары, надо оказаться сильнее вчерашних земляков и корешей – даже тех, кто в долгие недели плавания, бывало, выручал галетой, копеечкой, половиной кружки терпкого красного вина, выдаваемого арестантам в медицинских целях.
Каторга перечеркивала все понятия о дружбе, добре, справедливости. Всяк только за себя…
Острее всего это понимание обрушилось на женский отсек «Ярославля». Женщины откровенно хлюпали носами, навзрыд рыдали, шепотом и в голос проклинали тех, кто, по их разумению, сделал их изгоями общества: сельские ли общины или высокий круг общения в крупных городах и даже столицах. Своя вина в происшедшем как-то меркла и тускнела, казалась мелкой и даже несерьезной.
Ну, убила мужа (много женщин попало сюда как мужеубийцы) – так что с того?! Он, паскудник, сам же издевался, сам и довел до греха!
Ну, подожгла дом или имение, чтобы получить по наущению любимого страховку (примерно треть арестанток). Так почему же здесь, на арестантском корабле, она плывет, а не он, некогда любимый?!
Еще несколько дней назад, выпросив у товарки осколок зеркала, арестантки примеряли на себя обновки, которыми разжились в пути следования. Платки, отрезы тканей на платья и сарафаны, дешевые сережки и бусы, принесенные «кавалерами» через разрез в парусиновом вентиляционном люке. Тогда, у Адена, Коломбо и Сингапура, им казалось хоть и стыдным, но вполне уместным задирать короткие юбчонки казенных платьев перед похотливыми кавалерами. Тем более что опытные арестантки нашептывали:
– Ты что, милая?! Дело забывчиво, тело расплывчато! Дай ты ему – зато какими кралями на сахалинский берег мы с тобой сойдем! Там, слышь, богатые поселенцы сожительниц ждут! А начальство – новых горничных, али гувернанток! Пряники будем кушать, да сладким квасом запивать – так и пройдет твоя пятерка! А потом, слышь, подруга, – королевами на тот же пароход сядем, да и в Расеюшку вернемся!
Это было вчера – сегодня же, в ночь перед высадкой, большинство арестанток, получившие за время рейса в свои «статейные списки» отметку: «Склонны к проституции», поглубже попрятали в свои мешки заработанные в пути обновки и гостинцы. И для себя накрепко решили: никакого сожительства с кем бы то ни было! На работу будем проситься – пусть самую черную, грязную. Оттрубим свою пятерку (или десятку, кому что судья в приговор записал) – и поскорее домой!
Женский отсек трюма «Ярославля» освобождают в последнюю очередь – сначала баржами на берег долго перевозили арестантов-мужчин. Когда повели на верхнюю палубу партию с Семой Блохой, тот пробрался к решетке женского отсека, позвал:
– Софья! Софья, подойди поскореича!
Караульного в проходе между отсеками начальство сняло, можно недолго поговорить, пока матросы у верхушки трапа парами отсчитывают выпускаемых на верхнюю палубу арестантов.
– Софья, слушай и не перебивай! – заторопился Блоха. – Нас, мужиков, нынче отправят в карантин мужской тюрьмы. Баб будут сначала переписывать и по спискам сверять, потом тоже на карантине поселят, в своем отделении. Ты туда не ходи, ни к чему тебе в карантин! Объяви на регистрации, что у тебя сродственница на Сахалине в поселенках, что у нее жить будешь. Фамилию любую назови – проверять не станут. Придешь в пост – поспрашивай у ребятни, кто из поселенцев комнату сдает. Ребятня все знает, отведут. Денежку возьми, спрячь получше: обыскивать баб вроде не обыскивают, но мало ли…
– Эй, там, внизу, не задерживай! – орут сверху матросы, видя, что поток поднимающихся по трапу арестантов становится жиже.
– Счас, счас выйду! Как на фатере устроишься, Софья, найди кабатчика, Гришку Рваного. Передай от меня большой привет с города Таганрога, скажи: скоро сам найду его. Должник он мой! Настоящее погоняло Рваного – Дудошник, – Блоха притянул Соньку через решетку, зашептал ей на ухо что-то секретное. – Поняла, Софья? Ну а как устроишься, меня сыщешь. Люди подскажут – где и как.
– Эй, вахлак! – уже не шутя заорали сверху. – Линьков напоследок захотел?! А ну пулей наверх! Только тебя и дожидаются!
