– А мы с Московского вокзала, – не моргнув глазом, нашелся Медников. – Аврал какой-то тут, сказано было – вот для усиления цельную бригаду сюда и прислали.
– А-а, тады понятно, – покивал буфетчик, зевая со скуки. – Пара проводников тут для господ пассажиров с экспресса провиант получал – тоже из ваших, поди? Па-атешные! Совсем неумёхи: один лимоны рассыпал, другой корзину с булками оставил, в накладной квитанции место для подписи найти не мог… Набирают кого ни попадя, прости господи!
Поговорить о своем при буфетчике было никак нельзя, и Прохор, торопливо допив водку и проглотив бутерброды, потянул Медникова на выход.
Сдав форму и упрятав проклятую бороду в карман, Медников распрощался с Прохором и уныло пошел в контору – докладывать начальнику о провале своей миссии.
Рассеянно выслушав рапорт Медникова о потраченном напрасно времени, Лавров попросил:
– Евстратий, экипаж бы с княжеским гербом раздобыть на вечер, а?
Удивленно покосившись на роскошную алую черкеску с газырями[212], небрежно брошенную на спинку кресла, Медников понял, что начальнику нынче тоже предстоит «маскарад».
– Знаю местечко, где всякие выезды с лошадьми в прокат дают, гм… На купеческие свадьбы – любят купцы пыль в глаза подпустить. А кучер вам не требуется, господин полковник? – с надеждой поинтересовался Медников. – Я знаю одного верного. Непьющий!
Лавров поглядел на него долгим взглядом, невесело усмехнулся:
– Требуется кучер, конечно… Только учти, Евстратий, дело мое каторгой пахнет, ежели поймают!
– С таким начальником и на каторгу не страшно, – совсем весело отозвался Медников. – А кому голову морочить станем-то?
Выпытав про задумку начальника, Медников посерьезнел:
– Стало быть, точных сведений насчет объекта не имеется? «На арапа» брать доктора станете? А ежели упрется: я не я, и тетка не моя? Тогда как?
– Тогда отпустим, Евстратий, – вздохнул Лавров. – Мы ж не революционеры – до конца чтобы идти… Одна надежда у меня: сколько слышал про этого человечишку – слаб духом, говорят, да жизнь очень любит. Так что, если я все правильно вычислил – «поплывет».
Медников сердито посопел, но ничего не сказал.
Новицкий стукнул в дверь второго купе, повернул ручку – дверь оказалась открытой. Нахмурившись, он шагнул внутрь, раскланялся с супругой Витте, повернулся к нему самому:
– Ваше высокопревосходительство, мы ведь с вами договаривались: дверь все время запертой должна быть!
Витте, забавлявшийся с внуком под строгим присмотром бонны, виновато поглядел на своего телохранителя:
– Так ведь, Андрэ, голубчик, запираться вроде и не от кого! Все в вагоне свои! Три купе из шести за мной записаны, в остальных члены делегации едут. Четвертое купе – посол Покотилов, пятое – секретари МИДа Набоков и Коростовец, в шестом профессор Мартенс. На ходу поезда и опасаться вроде некого – вагон от соседних изолированы. А на станциях я наружную дверь всегда запертой держу, и без вас носа наружу показать не смею.
Уловив в выражении лица Витте легкую улыбку, Новицкий нахмурился еще больше.
– Напрасно насмешничаете, ваше высокопревосходительство. Привычка должна у вас выработаться…
– А как насчет вашей привычки, милостивый государь? – перешел в наступление Витте. – Мы с вами, Андрэ, двое суток в Петербурге под одной крышей жили, да в поезде целый день едем – а сколько раз я вас просил позабыть это дурацкое «высокопревосходительство»? Вы же секретарь мой – стало быть, вполне приемлемо по имени-отчеству работодателя называть. А вы все «превосходительствуете»… Давайте лучше чайку у проводника спросим, да о делах поговорим. А то у Лёвушки, я гляжу, уже совсем глазки слипаются.
Витте передал ребенка бонне, и та отправилась в выделенное ей и ребенку отдельное купе. А Сергей Юльевич дважды дернул сонетку, вызывая проводника.
– Да вы присаживайтесь, Андрэ, не смущайтесь! – супруга Витте, Матильда Ивановна убрала со столика у окна разложенные журналы. – Или я помешаю вашим секретным мужским разговорам?
– Ну какие же от вас могут быть секреты, Матильда Ивановна, – галантно возразил Новицкий, присаживаясь на диван напротив женщины.
В свои 42 года Матильда Ивановна Витте сохранила девичью стройность фигуры и матовую бледность лица, а выразительные зеленые глаза и ямочки на щеках при улыбке делали ее лет на пятнадцать моложе. Новицкий, досконально и всесторонне изучивший «объект охраны», знал, что на самом деле Матильда была никакая не Ивановна, а Исааковна. Увидев эти глаза в Одесском театре, рано овдовевший Витте влюбился раз и навсегда. Рискнув карьерой, которая серьезно могла пострадать в результате женитьбы на еврейке, Витте обратился с просьбой устроить развод мадам Лисаневич, урожденной Нурок, лично к Александру III.
