Не подозревая, что крики сержанта относились именно к ней, Горбунья торопилась дойти поскорее до ломбарда, стараясь проскользнуть в толпе как можно незаметнее, из страха грубых и жестоких насмешек над своим уродством, которые слишком часто ее преследовали. Вдруг она услышала, что ее догоняют несколько человек, и чья-то рука грубо опустилась ей на плечо.
Это был сержант и еще один полицейский, прибежавший на шум.
Удивленная и испуганная Горбунья обернулась. Ее уже успела окружить толпа, отвратительная чернь, - праздношатающиеся босяки, нахальные бездельники, в которых нищета и невежество развили лень и скотские инстинкты. В этом сброде почти никогда не встретишь ни одного ремесленника, так как все трудолюбивые рабочие в такое время заняты в своей мастерской или на наемной работе.
- Эй, ты!.. Не слышишь, что ли? Ты, видно, как собака Жаи де Нивель! кричал полицейский, так грубо схватив Горбунью за руку, что она невольно уронила ношу.
От ужаса несчастная девушка задрожала и побледнела. Она стала центром внимания насмешливых, нахальных, дерзких взглядов, на всех этих неприятных, грязных физиономиях она увидела лишь выражение циничной, наглой насмешки.
Полицейский обошелся с ней очень грубо. Правда, особенного доверия ему не могла внушить маленькая, бедная, перепуганная, уродливая девушка, с истомленным от горя и нужды лицом, нищенски одетая, несмотря на зиму, да еще запачканная в грязи, мокрая от растаявшего снега; по вечному, несправедливому закону, бедность всегда внушает недоверие. Полицейский сурово спросил:
- Постой-ка минутку, любезная... Ты, видно, очень уж торопишься, что теряешь деньги и не удосуживаешься даже их поднять?
- Не деньгами ли у нее горб-то набит? - послышался хриплый голос торговца спичками, отвратительного субъекта, развращенного с детских лет.
Эта шутка возбудила смех, крики и гиканье толпы, которые довели до крайнего предела ужас и смущение Горбунье Еле-еле смогла она вымолвить слабым голосом в ответ полицейскому, подававшему ей две серебряные монеты:
- Но, господин... это не мои деньги...
- Вы лжете... Одна очень почтенная дама видела, как они выпали из вашего кармана?
- Уверяю вас, господин, что нет, - отвечала с трепетом Горбунья.
- А я вас уверяю, что вы лжете, - утверждал полицейский. - Еще эта дама сказала мне, заметив ваш преступный, испуганный вид: "Посмотрите на эту маленькую горбунью, которая бежит с большим свертком. Она роняет деньги и даже не поднимет их. Как хотите, это подозрительно!"
- Сержант! - хриплым голосом заметил продавец спичек. - Эй, сержант!.. Не верьте ей... пощупайте-ка ее горб... у нее... должно быть, там склад вещей... Я уверен, что она прячет туда сапоги, и плащи, и дождевые зонтики... и стенные часы!.. Я слышал, как у нее что-то в спине звонило... в ее выпуклостях!
Новый смех, новое гиканье, новые крики толпы, всегда безжалостно-жестокой ко всем, кто страдает и молчит. Сборище все увеличивалось, слышались дикие возгласы, пронзительные свистки и площадные шутки.
- Эй... пропустите-ка посмотреть... ведь это даром!
- Не толкайтесь... я за свое место заплатил!
- Поставьте ее, эту девку, на что-нибудь высокое, чтобы ее было видно.
- Правда, мне уже все ноги отдавили, а расходы тут не окупятся!
- Показывайте же горбунью, а не то деньги назад!
- Подайте ее сюда!
- Тащите эту раздутую уродину!
- И пусть она сдохнет!
Представьте себе весь ужас положения впечатлительной, доброй сердцем девушки, с ее возвышенным умом и робким, скромным характером, вынужденной выслушивать грубый вой праздной толпы. Она была одна среди всего этого сброда и только двое полицейских охраняли ее с обеих сторон. Но она еще не понимала, какое ужасное обвинение возвели на нее. Узнать пришлось скоро: полицейский грубо указал ей на узел с вещами, который она держала в руках, и отрывисто спросил:
- Что у тебя там?
- Месье... это... я иду...
От страха несчастная Горбунья путалась и заикалась, не будучи в состоянии произнести ни слова толком.
- И это все, что ты можешь ответить? Нечего сказать, немного... Ну, пошевеливайся... вытряхивай потроха из узла...
И с этими словами полицейский при помощи сержанта развязал сверток и принялся перечислять вещи, по мере того, как их вынимал.
- Черт возьми! простыни... прибор... серебряный кубок... шаль... шерстяное одеяло... Спасибо... Добыча недурна. Тебе на этот раз посчастливилось... Одета как тряпичница, а имеет серебро! Ни больше, ни меньше!
- Эти вещи не ваши? - спросил сержант.
- Нет, месье... - отвечала Горбунья, совершенно теряя силы. - Но я...
- Ах ты, гадкая горбунья! Ты воруешь вещи, которые стоят больше тебя самой!
- Я... ворую! - воскликнула Горбунья, всплеснув руками; она теперь поняла, в чем ее обвиняли. - Я!.. воровать!..
- Стража! Вот и стража! - послышалось в толпе.
- Эй вы! Пехотинцы!
- Пехтура!
- Пожиратели бедуинов!
- Место сорок третьему верблюжьему полку!
- Они привыкли на горбах ездить!
Среди этих криков и плоских шуток сквозь толпу с усилием пробивались два солдата и капрал. В отвратительной густой толпе видны были сверкающие штыки и дула ружей.
