Балейнье, растерявшийся вначале и от неожиданного появления следователя и от необъяснимого поведения Родена, скоро совершенно овладел собою и, обратясь к коллеге-иезуиту, заговорил:
- Мое желание заставить себя понять без слов объясняется очень просто. Я видел, что господин чиновник не желает прервать молчания, и, уважая его волю, я только хотел выразить знаками изумление по поводу столь неожиданного визита.
- Я сейчас объясню мадемуазель де Кардовилль мотивы молчания, за которое прошу меня извинить, - отвечал следователь и низко поклонился Адриенне, к которой и продолжал обращаться дальше. - Мне сделано относительно вас, мадемуазель, столь важное заявление, что, войдя сюда, я первым долгом желал собственными глазами убедиться, соответствует ли оно истине: поэтому я и позволил себе так пристально разглядывать вас; могу прибавить одно: что ваш вид, ваше лицо - все это подтверждает, что донесение вполне обоснованно.
- Могу я узнать, - вежливо, но твердо спросил Балейнье, - с кем я имею честь говорить?
- Я следователь, милостивый государь, и явился сюда для предварительного дознания по поводу факта, о котором мне доложили...
- Прошу вас пояснить мне, в чем дело, - спросил, кланяясь, доктор.
Чиновник, фамилия которого была де Жернанд, человек лет пятидесяти, серьезный, прямой, умел соединять суровость своих обязанностей с приветливой вежливостью.
- Вас обвиняют, - сказал он, - в совершении очень грубой ошибки... чтобы не сказать больше... Что касается этой ошибки, то я готов скорее допустить, что вы - хотя и светило науки, по общему мнению, - впали в заблуждение при определении болезни, нежели предположить, что вы могли забыть все самое святое в вашей профессии, которая сама по себе является почти что священнослужением.
- Мне остается только доказать вам, - с некоторой горделивостью заметил Балейнье, - что ни совесть ученого, ни совесть честного человека не заслуживала ни малейшего упрека.
- Мадемуазель, - спросил Адриенну господин де Жернанд, - правда ли, что вас привезли в этот дом обманом?
- Позвольте вам заметить, месье, - воскликнул Балейнье, - что подобная постановка вопроса является для меня оскорбительной!
- Я говорю с мадемуазель де Кардовилль, сударь, - строго заметил господин де Жернанд, - и позвольте мне самому решать - какие вопросы и как задавать.
Адриенна хотела отвечать утвердительно на предложенный вопрос, но взгляд доктора напомнил ей об опасности, которой она подвергала таким образом Дагобера и Агриколя. Адриенной руководило вовсе не низкое и вульгарное желание мести, но она была возмущена недостойным поведением врагов и считала необходимым сорвать с них личину. Борясь с этими двумя чувствами и желая их как-нибудь примирить, она с достоинством и кротостью обратилась к следователю:
- Не позволите ли вы мне вам также задать один вопрос?
- Прошу вас, мадемуазель.
- Мой ответ на ваш вопрос будет ли считаться формальным обвинением?
- Я явился сюда, мадемуазель, чтобы прежде всего открыть истину... и скрывать ее вы не должны ни в каком случае.
- Хорошо, - продолжала Адриенна. - Но предположим, что я, для того чтобы выйти из этого дома, рассказала вам все, на что могу по справедливости пожаловаться... Можно ли будет потом не давать ходу моим жалобам?
- Вы, конечно, мадемуазель, можете не преследовать никого сами, но правосудие во имя общественного блага должно будет продолжить это дело, если вы его и прекратите.
- Значит, мне запрещается простить? Разве презрение и забвение того зла, какое мне совершили, недостаточно отомстит за меня?
- Лично вы можете прощать и забывать, но общество не имеет права оказывать подобного снисхождения, если против одного из его членов плетутся преступные интриги, жертвой которых, как мне кажется, стали вы... Ваша манера выражаться, великодушие ваших чувств, спокойствие и достоинство вашего обращения - все это заставляет меня думать, что мне сообщили истинную правду.
- Надеюсь, - заметил с возвратившимся хладнокровием доктор Балейнье, вы мне объясните, что за заявление было вам сделано?
- Меня предупредили, месье, - строго отвечал следователь, - что мадемуазель де Кардовилль завлечена сюда обманом.
- Обманом?
- Да.
- Это правда, девушка сюда привезена обманом, - отвечал светский иезуит после недолгого молчания.
- Вы в этом сознаетесь? - спросил его господин де Жернанд.
- Конечно, я сознаюсь, что должен был прибегнуть к обычному способу, какой приходится обычно употреблять, когда особы, нуждающиеся в нашей помощи, не сознают сами своего бедственного состояния...
- Но, - возразил следователь, - мне заявили, что мадемуазель де Кардовилль нисколько не нуждалась в вашей помощи.
- Это вопрос судебной медицины, который только правосудие решить не может, сударь, а который должен быть рассмотрен и обсужден при участии обеих сторон, - заявил Балейнье с вернувшейся к нему уверенностью.
- Этот вопрос будет рассмотрен самым серьезным образом, можете не сомневаться, тем более что, как говорят, мадемуазель де Кардовилль была в полном рассудке, когда ее здесь заперли.
