Но в этом случае... вы можете получить от нас гораздо больше... Там вы рассчитываете на будущую благодарность ваших друзей, а здесь вам дают деньги в руки - это вернее. Словом, вот чего мы от вас требуем: сегодня же раньше полуночи вы должны уехать из Парижа и полгода не возвращаться".
Джальма снова с изумлением взглянул на Родена.
- Очень просто, - пояснил последний, - в течение этого времени будет идти процесс моих друзей, и их хотят лишить моей помощи. Понимаете? Роден говорил с горьким негодованием. - Простите, что я вас прерываю, но такое бесстыдство взорвет кого угодно. Прошу вас, продолжайте.
- "Чтобы мы были уверены, что вас не будет в Париже в течение шести месяцев, вам надлежит поселиться у нашего друга в Германии. Пользуясь самым широким гостеприимством, вы обязуетесь до окончания срока его не покидать".
- Добровольное заключение, - заметил Роден.
- "При этом условии вы будете получать ежемесячно по тысяче франков. Десять тысяч вы получите в момент отъезда из Парижа и двадцать тысяч через полгода, когда вернетесь. У вас будут достаточные гарантии. Наконец, спустя шесть месяцев вам будет предложено место столь же независимое, как и почетное".
Джальма невольно прервал чтение негодующим жестом, но Роден сказал ему:
- Прошу вас, продолжайте... это позволит вам понять, что происходит в нашем цивилизованном обществе.
Джальма продолжал:
- "Вы достаточно хорошо знаете ход дела, чтобы понять: мы желаем удалить вас не как опасного, а просто как надоедливого врага. Не будьте ослеплены первым успехом. Последствия вашего доноса будут замяты, так как он был клеветническим, а следователь жестоко поплатится за бессовестное пристрастие. Вы можете воспользоваться этим письмом, как будет вам угодно. Мы знаем, кому пишем, что пишем и как пишем. Вы получите это письмо в три часа. Если в четыре часа у нас не будет от вас полного согласия, написанного на этом же письме... война возобновится... и не завтра, а сегодня вечером".
Окончив чтение, Джальма вопросительно взглянул на Родена.
- Вы позволите мне позвать Феринджи? - спросил тот.
Говоря это, он позвонил, и метис вошел.
Роден взял письмо из рук Джальмы, разорвал его на мелкие куски, скатал в шарик и, подавая его метису, сказал:
- Вы отдадите это подателю и прибавите, что таков мой единственный ответ на низкое и дерзкое послание... слышите, так и скажите: на низкое и дерзкое послание...
- Слушаюсь! - ответил метис, уходя.
- Быть может, эта борьба будет для вас опасна, отец мой? - сочувственно заметил индус.
- Может быть, и опасна. Но я поступаю не как вы... я не хочу убивать своих врагов за то, что они низки и злобны... нет... я хочу победить их... пользуясь покровительством закона... Берите пример с меня...
Заметив, что черты принца снова приняли мрачное выражение, Роден прибавил:
- Простите... я не буду ничего больше вам советовать... может быть, я неправ... но мы должны в этом случае положиться на решение вашей достойной покровительницы... Я увижу ее завтра... и если она согласится... я назову вам ваших врагов... если Же нет... то нет.
- А эта женщина... вторая мать... обладает таким характером, что я могу положиться на ее суждение? - спросил Джальма.
- Она? - воскликнул Роден, сложив руки и продолжая все с большей и большей горячностью и увлечением: - Она... да это олицетворение всего честного, благородного и отважного на земле! Она... Ваша покровительница! Если бы вы были действительно ее родным сыном... и она бы любила вас со всей страстью материнской любви... и если бы вам пришлось выбирать между низостью и смертью... она бы сказала вам: "Умри!" с тем, конечно, чтобы умереть с вами.
- О! благородное создание!.. такова была и моя мать! - с увлечением воскликнул Джальма.
- Она... - продолжал со всевозрастающим жаром Роден, подходя ближе к дверям теплицы и бросая искоса беспокойный взор на штору, - она ваша покровительница! Это сама честность, прямота и мужество!.. Прежде всего честность!.. Да, это рыцарская прямота великодушного мужчины, соединенная с гордым достоинством женщины, никогда... слышите ли... никогда в жизни не сказавшей ни слова неправды! Мало этого, она не только никогда не скрывает ни единой мысли, но скорее бы умерла, чем прибегла к какой-либо мелкой хитрости или притворству, обычным для всех женщин уже просто из-за их общественного положения.
Трудно передать, какое восхищение выражало лицо Джальмы при описании Родена. Его глаза блестели, щеки зарумянились, сердце билось от восторга.
- Хорошо, хорошо! О, благородное сердце! - говорил Роден, все более приближаясь к шторе. - Мне приятно глядеть на ваши прекрасные черты... как они проясняются при рассказе о вашей неизвестной покровительнице! О! Она достойна того святого обожания, какое внушают благородные сердца и великие характеры.
- Я верю вам! - воскликнул с горячим энтузиазмом Джальма. - Мое сердце полно поклонения и изумления! Моя мать умерла, и все-таки на свете есть такая женщина!
