- А мне в это время, - продолжала Франсуаза, - повторяли, что у Габриеля призвание стать священником, что он боится сам в этом признаться, чтобы не возбудить зависти, так как мой сын останется навсегда простым рабочим и никогда не сможет воспользоваться теми преимуществами, которые духовный сан принесет Габриелю... Так что, когда он спросил у меня позволения поступить в семинарию (что было сделано единственно из желания доставить мне радость), я, вместо того, чтобы отговорить его, напротив, только поощряла, уверяя, что страшно рада и что это лучшее, что может избрать... Понимаете, я преувеличивала из боязни, как бы он не подумал, что я завидую из-за Агриколя!
- Вот гнусная интрига! - с изумлением сказал Агриколь. - Они спекулировали на вашей взаимной склонности к самопожертвованию!.. В твоем вынужденном согласии Габриель видел исполнение твоего заветного желания.
- Постепенно Габриель, с его лучшим из сердец, почувствовал призвание. И это понятно: утешать страждущих, отдавать себя несчастным - Габриель был рожден для этого, так что он никогда бы мне ничего не сказал о прошлом, если бы не наша сегодняшняя беседа... Но сегодня, несмотря на свою кротость и скромность, он вознегодовал... Особенно возмутил его месье Роден и еще кто-то... у него были уже против них и раньше причины для серьезного недовольства, но последние открытия переполнили чашу терпения...
При этих словах жены Дагобер поднес руку ко лбу, как бы стараясь пробудить воспоминания. Уже некоторое время он с глубоким изумлением и почти с ужасом прислушивался к рассказу о тайных интригах, плетущихся с такой невероятной хитростью и коварством.
Франсуаза продолжала:
- Когда я призналась Габриелю, что по совету духовника я доверила совершенно незнакомой особе девочек, порученных мне мужем, дочерей генерала Симона, бедный мальчик выразил мне, увы, порицание, хотя и сожалел об этом, он порицал меня, конечно, не за то, что я хотела открыть бедным сиротам сладость святой религии, но за то, что я сделала это, не посоветовавшись с мужем, который один отвечает перед Богом и перед людьми за доверенных ему девушек... Габриель решительно осудил и моего духовника за дурные и коварные советы... Потом со своей ангельской добротой он стал меня утешать и уговорил идти признаться тебе во всем... Он очень хотел проводить меня, потому что я еле решалась вернуться сюда - в таком отчаянии я была от сознания своей неправоты, - но строгое приказание начальства не позволяет ему выйти из семинарии... он не мог пойти со мной и...
Дагобер вдруг прервал жену; он казался сильно взволнованным.
- Послушай-ка, Франсуаза, - сказал он. - Право, среди этих тревог, дьявольских заговоров и интриг голова кругом идет, и теряешь даже память... Ты мне сказала в тот день, когда девочки пропали, что ты нашла у Габриеля, когда взяла его к себе, на шее бронзовую медаль, а в одежде портфель с бумагами на иностранном языке?
- Да, друг мой.
- И что ты отдала все это своему духовнику?
- Да, друг мой!
- Габриель никогда после не упоминал об этой медали и бумагах?
- Нет.
Агриколь, с изумлением глядевший на мать, воскликнул:
- Тогда, значит, Габриель настолько же заинтересован в том, чтобы быть завтра на улице св.Франциска, как и дочери генерала Симона и мадемуазель де Кардовилль?
- Конечно, - заметил Дагобер. - А помнишь, он нам сказал в день моего возвращения, что, быть может, через несколько дней ему понадобится наша помощь в очень важном деле?
- Да, помню, батюшка!
- А теперь его держат пленником в семинарии! И он сказал матери, что у него много причин быть недовольным старшими! А помнишь, с каким грустным и торжественным видом он просил нашей помощи? Я еще ему сказал...
- Если бы дело шло о дуэли не на жизнь, а на смерть, то он не мог бы говорить иначе! - продолжал Агриколь, перебивая отца. - А между тем ты, батюшка, знаешь толк в храбрых людях и ты сам же не мог не признать, что Габриель может сравниться с тобой в мужестве... Если же он так боится своих начальников, то не правда ли, что опасность должна быть уж очень велика?
- Теперь, после рассказа твоей матери, я понял все, - сказал Дагобер. Габриель, как Роза и Бланш Симон, как мадемуазель де Кардовилль; как твоя мать и все мы, может быть, - жертвы коварных замыслов святош. Теперь, когда я убедился в их адской настойчивости, в тайных, темных махинациях, я вижу, - сказал солдат, понижая голос, что надо быть очень сильным, чтобы бороться с ними... Я не имел до сих пор понятия об их могуществе!
- Ты прав, отец, злодеи и лицемеры могут принести столько же зла, сколько могут сделать добра такие милосердные души, как Габриель! Нет врага более непримиримого, чем злой священник.
