- Да ты что, не слышишь, что ли? - говорил Дагобер, все еще протягивая сыну щипцы. - Понимаешь, мне надо сейчас же сковать крюк.
- Крюк?.. Зачем, батюшка?
- Чтобы привязать его к веревке. Надо на конце его сделать ушко, чтобы продеть и хорошенько закрепить веревку.
- Но зачем эта веревка, этот крюк?
- Чтобы перелезть через монастырскую стену, если через дверь нельзя будет попасть.
- Какую монастырскую стену? - спрашивала Франсуаза у сына.
- Как, батюшка! - воскликнул Агриколь. - Вы все еще думаете... об этом?
- А то как же?
- Но ведь это невозможно... Вы не можете этого сделать... не стоит и пытаться...
- В чем дело, сын мой? - с беспокойством допрашивала Франсуаза. - Куда хочет идти твой отец?
- Он хочет сегодня ночью пробраться в монастырь, куда заперли сестер Симон, и похитить их...
- Великий Боже!.. Муж мой, да ведь это святотатство! - воскликнула Франсуаза, верная своим религиозным убеждениям. Она всплеснула руками и хотела подойти к мужу.
Дагобер, чувствуя, что его сейчас осадят мольбами и просьбами, решил не уступать и разом покончить со всем этим, чтобы не терять драгоценного времени и показать, что его решение непоколебимо. Серьезным, строгим, почти торжественным тоном он сказал, обращаясь к жене и сыну.
- Слушайте, друзья мои: когда человек моих лет решается на что-нибудь, он хорошо знает, на что идет... и тут уж ни сын, ни жена не могут повлиять на его решение... Всякий обязан делать то, что должно... и я решился исполнить свой долг... Избавьте же меня от лишних слов... Вы обязаны были употребить все старания, чтоб удержать меня... вы это сделали - и довольно: я хочу быть сегодня хозяином в своем доме...
Оробевшая Франсуаза не смела вымолвить ни слова и только умоляющим взором взглянула на сына.
- Батюшка... - сказал тот. - Позвольте мне сказать одно только слово...
- Говори... - с нетерпением сказал отец.
- Я не хочу оспаривать ваше решение... но мне кажется, вы не знаете, какой опасности подвергаете себя!
- Я все знаю, - резко возразил солдат. - Я знаю, что это очень серьезно... Но пусть никто не скажет, что я не пошел на все, чтобы исполнить свое обещание...
- Берегитесь, отец! Еще раз повторяю: вы не подозреваете, на какое опасное дело идете! - с тревогой повторял Агриколь.
- Ну, поговорим об опасности... о ружье привратника, о косе садовника... - презрительно пожимая плечами, сказал Дагобер. - Ну, хорошо... положим, моя старая шкура там и останется, в этом монастыре... Так что же? Ведь у матери есть ты... двадцать лет жили же вы без меня?.. лишней обузой будет меньше...
- И я... я всему виной! - воскликнула бедная старуха. - Прав был Габриель, когда упрекал меня!..
- Успокойтесь, госпожа Франсуаза, - шепотом уговаривала ее Горбунья. Агриколь не допустит этого!
Кузнец после минутного колебания продолжал взволнованным голосом:
- Я слишком хорошо вас знаю, батюшка, чтобы думать, что вас может остановить страх перед смертельной опасностью...
- А о какой же опасности ты говоришь?
- О такой, перед которой и вы отступите, несмотря на свою храбрость... - убежденным голосом, поразившим отца, проговорил молодой человек.
- Агриколь, - строго и резко сказал солдат. - Вы говорите низости и наносите мне оскорбление.
- Отец!!
- Да, низости... - с гневом продолжал старый воин. - Разве не низость стараться отговаривать человека от исполнения его долга угрозами? Разве вы не оскорбляете меня, думая, что меня можно запугать?
- Ах, господин Дагобер! - воскликнула Горбунья. - Вы не поняли Агриколя!
- Слишком хорошо понял, - грубо отвечал солдат.
Потрясенный суровыми словами отца, но решившись, несмотря на его гнев, исполнить сыновний долг, Агриколь продолжал с сильно бьющимся сердцем:
- Простите меня, батюшка, за ослушание, и пусть вы меня даже возненавидите, но я должен вам сказать, чему вы подвергаетесь, врываясь ночью в монастырь.
- Как, вы осмеливаетесь продолжить? - закричал Дагобер, покраснев от гнева.
- Агриколь! - молила плачущая Франсуаза. - Муж мой!
- Господин Дагобер, выслушайте Агриколя... необходимо для всех нас, чтобы он объяснился! - сказала Горбунья.
- Ни слова больше!.. - гневно топнул ногою солдат.
- Я говорю, батюшка... что вы почти наверняка рискуете попасть на каторгу!!! - воскликнул побледневший, как смерть, кузнец.
- Несчастный! - сказал Дагобер, схватив сына за руку. - Не лучше ли было скрыть от меня это... чем позволить сделаться изменником и предателем!.. - Затем солдат повторил, содрогаясь от ужаса: - Каторга!!!
И он склонил голову, убитый грозным словом.
- Да... проникнуть ночью тайно в жилище... По закону за это полагается каторга... - говорил Агриколь, которого отчаяние отца в одно и то же время пугало и радовало.
