...Ветер – холодный и резкий – ударил в лицо мелкой мокрой пылью, закружился вокруг, дёрнул за воротник, поднял полы плаща, захлопал ими точно чудными парусами, и улетел дальше выть над голыми холмами, мрачно понурившимися под всё усиливающимся дождём. Следователь вздрогнул, втянул голову в плечи и медленно огляделся вокруг.
Осень медленно, но верно паковала свои скудные пожитки, собираясь на выход: совсем скоро упадут на землю последние жёлтые листья, ещё цеплявшиеся за кривые чёрные ветви, захрустит утренний ледок на лужах, а там и зима завалит эти поля белым колючим снегом – конец года не за горами. Обычное дело, обычный ход вещей от начала к концу, как было от века и будет ещё не раз. Тогда почему же такая тоска вдруг сжала сердце шипастой стальной перчаткой? Откуда и почему пришла, из какой норы выползла?
Нет ответа. Лишь воет дурным голосом над чёрной землёй одинокий ветер, да несутся по небу низкие коричнево-серые тучи, кутаясь в мелкий липкий дождь, точно в дырявый саван. Когда-то эти холмы были покрыты буйным старым лесом, но потом пришли лесорубы, лихие бородачи в кожаных жилетах, парусиновых штанах с непомерно широкими поясами и шляпах с вышитыми лентами. Застучали топоры, завизжали пилы, и некоторое время всё шло как нельзя лучше, а потом весенние дожди начали понемногу размывать голую почву, которую уже не защищали кроны и корни, разорвали эту землю на куски, смыли к чёрту весь плодородный слой, оставив только коричневую глину, и где раньше был лес, теперь раскинулась грязевая пустыня. Вон, на холме чернеет покосившаяся избушка с дырами слепых окон – все, что осталось от деревни лесорубов. Забрали ли обитатели избушки домового духа с собой, когда уезжали? Живы ли они вообще?
Но потом оказалось что прямо под глиной, совсем неглубоко, лежат пластами руды: медь, железо, бронза, а кое-где находили и небольшие золотые самородки. Тогда приехали сюда пышущие жаром и свистящие белым паром буровые установки, потянулись с севера могучие тягачи, вонзилась в землю сталь – началась новая эра, новый виток бесконечной спирали.
«Смерть вызвала к жизни новую смерть, – думал Фигаро, рассеяно стряхивая сигаретный пепел на землю. – Однако же, бес его подери, откуда эта странная уныль, что лезет под рубаху как этот чёртов ветер? Со мной такое редко бывает; вот как в том проклятом коридоре в архивах, не к ночи будь помянут...»
Особый Отдел, как известно, находился где-то в глубинах Академии Других Наук, в бесконечном лабиринте её коридоров. В незапамятные времена сам Мерлин Первый обустраивая Отдел, разделил его на фрагменты соединенные между собой шорт-треккерами – чем-то вроде блиц-коридоров между уголками пространственных «карманов». В случае нападения на Отдел (а случалось и такое) эти «коридоры» можно было отключить одним движением руки, словно загерметизировав затопленную каюту на корабле.
И, конечно же, шорт-треккеры Отдела вели наружу – не через холл же Академии попадали туда сотрудники. Общее количество входов и их расположение было строго засекречено; каждый агент знал только об одной, максимум, двух точках входа (да и от них его могли в любой момент отрезать, буде такая необходимость возникла бы).
«Двери», через которые Фигаро попадал в Отдел, находились в подвале городских архивов Нижнего Тудыма – старого двухэтажного здания ютившегося на городской окраине за поваленным забором, на обломках которого ржавели витки колючей проволоки. Некогда красный кирпич этих стен почернел от времени и гари, которую в изобилии выплёвывали трубы соседних фабрик, а зарешеченные узкие окна навевали на мысли о тюрьмах и секретных КБ литерных предприятий.
Здесь, на подвальном этаже, была неприметная стальная дверь с хитрым секретным замком, а за дверью – узкий каменный коридор, сырые стены которого освещали тусклые графитовые лампы похожие на гнилые зубы. Для того чтобы попасть в Отдел, нужно было пройти по коридору до конца, встать лицом к тяжёлой серой двери с маленьким глазком-воронкой, сложить руки в Пятый Открывающий знак и произнести кодовое слово. Хлопок – и агент оказывался в Отделе между фикусом в напольном горшке и старым автоматом с содовой (автомат работал, и за медяк мог налить в стакан шипучей газировки с привкусом ржавчины).
Фигаро ненавидел коридор в подвале городских Архивов Нижнего Тудыма.
Каждый раз, когда он проходил эти два десятка футов коричневой кафельной плитки, его охватывало леденящее чувство тёмного беспросветного ужаса, горло сжимал спазм, а из-под сердца рвалась наружу такая чёрная безнадёжная тоска, что впору было сесть на пол и завыть. Даже эфир здесь был словно заляпан грязными пятнами – явление, с которым следователь до этих пор ни разу не сталкивался.
