– Деловые отношения. Анри участвовал в совместном проекте по легализации ценностей, в основном – из частных коллекций.
«Ну да, – мысленно прокомментировал Лугано, – легализация производилась из одного места – хранилища «Восточного фонда». Интересно, много ли осталось двум дельцам для полной легализации «фонда»? Может быть, уже ничего».
– Ты тоже принимала в этом участие?
– Ну...
– Говори прямо, не верти хвостом.
– Один раз я получила деньги за то, что свела Анри с моим хорошим знакомым из таможни.
«Тучи враждебные веют над нами», – усмехнулся Мартьянов, отослав Склодовскую прогуляться. Собственно, ей пришла пора упаковывать вещи и созваниваться с Лугано: «Я в аэропорту, только что прилетела из Варшавы. Где мы встретимся?»
Тучи сгущались над правящим режимом страны, над ее элитой. Это означало, что и Мартьянову придется нелегко. Очень прискорбно, подумал он, что революция назревала в рядах молодежи, духовными вождями которых могли стать рэперы – Бен-Амор по прозвищу Эль-Дженераль, Кемери и другие. Из первого уже выплеснулась натуральная «речевка»:
Восток для него всегда был олицетворением порядка и традиций. Здравомыслящие люди предпочитали Восток Западу, сейчас же ориентация менялась. Мартьянов видел, как горит лес: деревья вспыхивают, как спички, и человеку к огню не подступиться. Мир рушится, в том числе и твоя частичка, но ничего поделать с этим нельзя. Просто стоишь и ждешь в стороне – если, конечно, не хочешь сгореть заживо.
То, о чем он сказал Габриэле Склодовской, нужно было воплощать в жизнь: по-настоящему спасать коллекцию. В какой части света?
Ему снова на ум пришло выражение «враг моего врага – мой друг». Он знал одну страну, в которой до него не дотянутся ни щупальца бывшего министра внутренних дел, ни секретного агента военной разведки. Польша. Даже анонимной информации за глаза хватило бы на то, чтобы ориентировки на Лугано были разосланы в каждый полицейский участок: тройное убийство плюс давнишний, но по-прежнему острый
Мартьянов представился арт-директором музея «Ориент», что всегда звучало более чем уместно. Его имя произвело на абонента особое впечатление, и тот выдержал почтительную паузу.
Конечно, исполнительный директор музея в Мальборке слышал имя Мишеля Жобера. Тот сделал его на контрастном посредничестве между черным и белым арт-рынками. То есть он занимался легализацией произведений искусств, и этот бизнес приносил ему солидный доход. Часть легализованного он приобретал для себя, собрал по-настоящему богатую коллекцию: более трехсот предметов.
Давид Шиманский без акцента говорил на трех языках: своем родном польском, английском и немецком. Он приветствовал коллегу, бросив взгляд на часы (было начало второго):
– Добрый день!
Память показала себя во всей красе: Шиманский припомнил одно из немногих интервью Жобера. Акула от журналистики подковырнула его: «Вы занимаетесь серым бизнесом. Считаете ли вы легализацию художественных ценностей борьбой добра со злом?» – «Для меня этот вопрос давно решен: это борьба зла с еще большим злом». И развил тему: нет, такую форму он не считает скучной, скучна противоположность – борьба добра с еще большим добром, это все равно что солнечный день без тени. И в качестве примера привел какой-то советский фильм о соревновании двух процветающих совхозов-миллионеров. Утопия. Странно, что пример советский.
Шиманский слышал о Мишеле Жобере как личности эксцентрической, что тот и продемонстрировал:
– Я планирую экспресс-турне по странам Европы. И начать намерен с Польши.
