Увы, он больше никогда ее не встретил: и Гродно, и Сокулка, и деревня Пуделько после тяжелых боев остались за немцами. А после большевистского переворота в семнадцатом году отошли Польше до сентября 1939 года.
Пригодились ли ей те 200 рублей? Вряд ли… Помнила ли она восторженного русского прапорщика, столь искренне сулившего ей сказочную жизнь? Возможно…
Растроганный сном, Лунь погладил крохотный шрамик на виске – след «поцелуя Марины» – и удивленно подумал, как многое может вместиться в не самую длинную человеческую жизнь… Сон же был последним отголоском оставленной мирской суеты.
Ранним утром, подкрепившись финиками с лавашем и глотком горной воды из фляги, путники, едва стало видно под ногами тропу, двинулись вперед и вверх.
Шли долго и трудно, то задыхаясь от разряженного воздуха, то обливаясь потом на жгучем горном солнце. И только к полудню пришли наконец в скит. Это был охотничий приют, разрушенный когда-то землетрясением. От него остались две стенки, сложенные из дикого камня: остальные были сколочены из дощечек, плах, толстых сучьев, хорошо промазанных глиной. Покрывал хибару драный спекшийся толь. В каменной стене была вмурована вместо окна застекленная форточка. Дверью служила дощатая крышка от какого-то военного ящика, оббитая для зимнего утепления всякой рванью.
Поодаль – шагах в трех – торчала под жердяным навесом закопченная труба каменки. В нее был вмурован чугунок, а рядом стояло помятое оцинкованное ведро. На гвоздях висели железный чайник и алюминиевая кастрюля.
Еще дальше, почти на самом краю пропасти стоял грубо сколоченный деревянный крест в рост человека. Основание его было обложено камнями, так как вкопать его в скальный грунт было невозможно.
Лунь открыл дверь хибары: два узких, грубо сколоченных топчана занимали почти все пространство. Разделял их небольшой столик шириной в два локтя. Под ним стоял вместо табуретки гладко обтесанный чурбачок. Вот и все.
Впрочем, не все. В красном углу между каменных стен висели три иконки-пядницы: Спасителя, Богородицы и святителя Николая. Рядом с дверью крюк для одежды. Под топчаны были задвинуты фанерные ящики из-под посылок, в которых хранились крупы, сушеные ягоды, сухари и орехи. На столе чернел огарок свечи, вставленный в кусок дырявого камня.
– Такая вот у меня келья! – выдохнул Серафим, с наслаждением сбрасывая тяжеленный рюкзак. – Мое ложе правое, твое – левое.
Скинув черную вязаную шапку, он зажег свечу и долго молился, благодаря Бога за благополучное возвращение в родную обитель. Лунь последовал его примеру.
Потом, выложив из рюкзаков припасы, которых, по мерке Серафима, должно было хватить на всю осень, зиму и часть весны, рассовали их по почти пустым подтопчанным ящикам.
– Зимой тут – самый покой. Все заметет: ни мы никуда, ни к нам никто. Осенью потревожнее будет. Охотник может набрести или, не дай Господь, егерь. А так – мы с тобой да Господь над нами! Никого из молитвенников ближе к нему и не будет… Ох, прости, Господи, гордыню мою!
Серафим быстрыми мелкими знамениями закрестил грех.
– Ты со мной больше не говори. Я буду непрерывную Исусову молитву творить. Что надо – руками покажу.
– А как ты ее творить будешь?
– Сердцем. На вот, прочти.
Серафим передал ему затертый листок, принесенный, видимо, из лавры. Он был озаглавлен: «Как читать эту молитву».
