– О! – граф ответил девушке поклоном. – Ваш острый ум служит лучшим доказательством того, что женщинам должны быть предоставлены те же права, что и мужчинам.
– Я опять что-то недосмотрел! Секретарь из меня никудышный! – рассмеялся пан Зиборский.
Кирилл Карлович почувствовал усталость. Ни забавы, ни смысла в рассуждениях француза он не видел.
– Начинается самое интересное, – объявил граф де Ла-Ротьер и бросил лукавый взгляд на князя Карачева. – Все решили, что дворянское общество видит меня своим предводителем. Так и случилось бы, если бы мы полагали, что мнение большинства действительно отражает мнение большинства. Но давайте вообразим, что мы подошли более скрупулезно к выборам. Давайте в бюллетенях не просто укажем имя кандидата, но определим предпочтения в отношении всех претендентов. Вообразим, что 38 человек, отдавших голоса за меня, на второе место определили бы князя Карачева, а на третье мусье Чернецкого.
Кирилл Карлович поневоле оживился, словно пустая игра и впрямь сулила выгоду.
– Запишите, мусье Зиборский, против числа 38 в третий столбик имя князя, а в четвертый имя мусье Чернецкого, – распорядился граф. – Далее! Вообразим, что 32 человека, голосовавших за мусье Чернецкого, во вторую очередь предпочли бы также князя Карачева, а в третью очередь меня.
Пан Зиборский вписал имена соответствующим образом.
– 27 человек, что отдали голоса за князя, на второе место поставили мусье Чернецкого, а я у них вновь оказался последним. Наконец, те трое, о которых мы и вовсе было забыли!
Пан Зиборский приложил руку к сердцу и поклонился, словно в очередной раз каялся за нерадивость.
– Эти трое на второе место поставили бы меня, – продолжил граф, – хотя я виноват перед ними. А уж в последнюю очередь, случись совсем безвыходная ситуация, так уж и быть, они бы согласились на мусье Чернецкого.
Пан Зиборский записал имена сообразно рассуждениям графа.
– А теперь, друзья, вот что мы видим. 38 человек из первой строки и 3 человека из последней – итого 41. Столько человек считают, что я лучше мусье Чернецкого. 32 человека из второй строки и 27 человек из третьей – итого 59. 59 человек полагают, что мусье Чернецкий лучше меня. Но давайте посмотрим на вторую, третью и четвертую строку. 32, 27 и 3, итого 62. 62 человека верят, что князь Карачев лучше меня. А 38 человек из первой строки, 30 из третьей и 3 из четвертой, итого 71, считают, что князь Карачев превосходит мусье Чернецкого. Каково же теперь ваше мнение, господа? Кто из нас троих заслуживает чести стать предводителем дворянства?
– Князь Карачев! – объявил пан Зиборский.
Амалия с восхищением смотрела на Кирилла Карловича. «Все же она чудесная девушка», – подумал юный князь.
– Надо же! – Хрисанф Иванович выскочил из-за стола. – Это… это превосходный метод! Позвольте, граф, выразить вам полный восторг! Полный восторг!
– Не мне, не мне, – замахал руками граф де Ла-Ротьер. – Это теория общественного выбора маркиза Кондорсе.
– Хороший человек, – сорвалось с губ князя Карачева.
– Если будут выборы в соответствии с учением маркиза Кондорсе, – с воодушевлением произнес Чернецкий, – то Франция явит миру пример полного общественного согласия…
– Да-да, – кивнул граф де Ла-Ротьер. – Маркиз Кондорсе написал конституцию французской республики.
– Конституцию! – обрадовался Чернецкий. – Прекрасно!
«Вот баламошка!» – подумал о нем князь Карачев. А граф де Ла-Ротьер сказал:
– Но во Франции вашего восторга не разделяют.
– Как? – Хрисанф Иванович пошатнулся.
– Из-за этой конституции маркиза арестовали, и он умер в тюрьме города Бур-Ла-Рен[3], – промолвил граф и, чуть помолчав, уточнил: – Вернее, Бур-д’Эгалите…
– Так Бур-Ла-Рен или Бур-д’Эгалите? – проявила любопытство Амалия.
– Прежде городок назывался Бур-Ла-Рен, – пояснил де Ла-Ротьер. – Но в духе времени его переименовали в Бур-д’Эгалите.
– Город Равенства, – покачал головой князь Карачев. – Эта история олицетворяет тот фарс, в который революция превратила мечты о справедливости и равенстве.
Побледневший Чернецкий посмотрел на юношу с досадой, какая встречается на лице родителей, чей ребенок говорит о том, о чем рассуждать и слышать ему было рано.
– Но как, отчего он умер? Неужели тюрьма оказалась настолько чудовищной? – спросил он.
– Маркиз Кондорсе принял яд из перстня, – молвил граф де Ла-Ротьер.
Хрисанф Иванович опустился на стул. К нему подошел хозяин заведения и спросил вкрадчивым голосом:
– Не желаете ли еще вина, мистер?
– Бутылку, – попросил Чернецкий.
– Я специально хранил для такого случая, – заверил хозяин заведения Хрисанфа Ивановича.
С другой стороны стола подоспела девчушка с «кошачьими ушками». Пан Зиборский заговорил с нею по-французски. Она покраснела и сделала такое движение глазами, будто что-то ее возмутило. Заинтригованный Кирилл Карлович пытался разобрать речь поляка. Он удивился тому, что сказанное заставляло краснеть служанку, но не смущало мадмуазель Амели. Князь обнаружил, что дело не в словах, а в том, что пан Зиборский прихватил девчушку ниже талии.