Протяжный нечеловеческий вой отбрасывает Тотека от окна. Покрывшись холодным потом, забыв об Уле, он весь скрючивается, закрывает руками уши, голову, но все равно этот крик, уже затихший, безмолвный, захлестывает его целиком, раздирает болью и страхом, этот страх ужасен, потому что лишен конкретных представлений.
Пшивлоцкой у Балча нет, и Агнешка успела в этом убедиться. Она презирает себя за то, что притаилась так в темноте у окна и не отрывается от чужого окна напротив, от былой пещеры из сновидения, что так быстро превратилась сегодня в самую гнусную корчму. Она презирает себя, свое любопытство, свою бесхарактерность, но, раз дошло до этого, пускай уж она окончательно упадет в своих глазах. В бинокль ей будет видно гораздо лучше. Она презирает себя, а заодно и мужчин, за которыми подглядывает. Балча, Стаха, этого Костюшку в очках, шофера и даже Семена, хотя его немножко меньше. Семен не пьет, уклоняется, хитрит. Забился в самый дальний угол и бренчит на гитаре. Шофер, свалившись первым, выполз на двор и залез в машину — никто его не удерживал, и, кажется, ему повезло. Вскоре ассистент тяжело рухнул на край стола. Стах держится. Так тебе и надо, с мстительной обидой думает Агнешка, скоро и ты сдашься. Узнаешь и ты, что это за человек. Погляди на Балча, в первую очередь на него. Откуда в нем столько силы? — с ненавистью изумляется она. В начале ужина казалось, что ему хуже всех, что он уже пьян. Чем, каким колдовством он вовлек их в это буйное пьянство? Сумел, что ли, использовать их усталость? Или голод? Каких он коснулся струн, что они подчинились ему? Как у него получается, что он пьет вместе со всеми и все больше трезвеет? Никогда она не поймет этого человека ни в плохом, ни в хорошем. Он все трезвее, а тем временем Стах…
Стах уперся руками в стол и следит помутненным взглядом, как Балч наливает и сует ему под нос новый стакан.
— Что? Больше не хочешь? Со мной? Ну и черт с тобой! Сам выпью. Ерунда.
Он выпивает водку одним глотком и швыряет стакан на пол. Разматывает свое лассо.
— Доктор, голубчик! Хочешь стать живодером? Я научу, гляди.
Он набрасывает петлю на спящего ассистента и тянет веревку к себе — тело медика отрывается от стола и откидывается назад к спинке стула. Однако лицо Стаха не оживилось, и солтыс, помрачнев, бросает веревку на пол.
— Ерунда. И это тебя не веселит. Знаю. Женщин нам не хватает.
И то ли задумывается, то ли ищет новый способ развлечься. В наступившей тишине звук гитары и напеваемая Семеном вполголоса песенка слышны отчетливей:
— Доктор! — очнулся Балч. Кинулся к стене, сорвал с коврика старинную саблю, сунул Стаху в руки. — Драться хочешь? Дерись! Бей! — Но доктор не реагировал на вызов, и Балч швыряет саблю в угол. — Ерунда!
— А войну ты видел? Не видел? О-о-о Колумб! Маменькин сыночек! — Он снимает со стены фотографию, подходит к лампе, подносит снимок к лицу: — Вот это были люди! Были и нету. Ерунда. — Осторожно кладет снимок на столик возле топчана. Тяжело дыша, садится рядом с Семеном на пол и, показывая на Стаха, говорит снисходительно-издевательским голосом: — Новое поколение. «Спи с открытыми глазами, бдительный подонок…» Закурим, Семен?
— Можно.
— Ты пил с нами или нет? Я что-то не видел.
— С меня хватит, шеф.
— Чудно ты разговариваешь со мной… как-то не так… Очень памятливый, что ли?
Пальцы Семена, блуждавшие по струнам, замирают. Он молчит.
— Памятливый, — повторяет Балч и придвигается к нему поближе. — Небось помнишь, как балкон нам на башку свалился, не то с горошком, не то с настурцией.
— С петунией, комендант.
— Сестрица нас бинтовала, черная такая, грудастая… Нравилась тебе.
— Зулейка из саперной. Ее уже нет.
— Нет. Алешку-музыканта тоже помнишь?
— Еще бы. Гитара эта от него.
— Семен…
— Что?
— Слишком ты памятливый. Хоть бы забыл про то…
— А зачем об этом вспоминать, комендант.
— Смотрю, ты себе новые ботинки справил… ну и ну… И модный галстук тоже…
— Надо ж как-то одеваться.
— Конечно. А что? Небось женишься?
— Может, уже и время.
— В мир тебя не тянет больше, Семен.
— Не очень. Привык я.
— Не хочешь со мной куда податься?
— Разве я знаю? — неуверенно бормочет Семен. — Если по правде, так вроде незачем.
— Ничем тебя, значит, не соблазнишь… — И после паузы: — Тебя уже солтысом считают.
— Эх! — вырвалось у Семена, и он, задетый, отвернулся. — Стыдно слушать.
Балч кладет на его колено руку.
— Как думаешь, Семен?.. Справлять эту годовщину или не справлять?
Семен, оторопев, смотрит непонимающим взглядом:
— Сами, комендант, знаете. Нужно!
— Зачем? Для кого?
— Раз сказано, значит, надо.
Балч ударяет ногой о пол:
— Ты прав. Раз сказано, значит, надо. Не то заснут все подонки. В гражданскую банду превращаемся, Семен. Ну, еще посмотрим. Такую побудку им сыграю, что у меня все Хробжички опять вытянутся в струнку. А, Семен?
