Среди этой суматохи, разразившейся в последождевой тишине, среди ощутимо нарастающего волнения школьные уроки не могут идти нормально. Впрочем, Агнешка ждала подобных осложнений и объявила накануне, что предоставляет ученикам свободу выбора: кто хочет, пусть приходит в школу, а кто хочет, может пойти с родителями на кладбище. Ее как-то особенно болезненно задело, что этим условным освобождением воспользовался Тотек. Она рассчитывала на его чуткую солидарность и вообще хотела, не называя даже самой себе главного мотива своих скрытых желаний, чтобы этот день, этот насильственный и бессмысленный праздник, прошел для детей наиболее буднично. Насильственный и бессмысленный! — упорствует она в своем неприязненном бунте. День поминовения — на кладбище. Сочельник — на кладбище. А сегодня опять. Славная годовщина резни, так уж и быть, героической и в свое время неизбежной, ладно, но и жестокой, и жуткой резни, память о которой служит уже немногочисленным ее участникам всего-навсего поводом для пьяных сборищ. Только для этого. И кто знает, так ли уж хочется ветеранам праздновать сегодня. Ибо отношение остальных прохладное, это более чем очевидно. Даже Зависляк выбрался сегодня чуть свет копать грядки. От кузницы доносится звон лемеха, и Агнешке сначала показалось, что это Семен колотит в гонг, в тот дальний, что висит на прибрежном тополе. Не этот ли звон вернул рыбаков с озера: их лодки, чернеющие в дымке, медленно и вроде бы неохотно возвращаются к берегу.
Эту часть озера хорошо видно в просвете между магазином и домом Зависляков — голые деревья еще не закрывают его. Семену все же удалось собрать кое какой народ. Старается Семен, несмотря ни на что, он остается преданным адъютантом, а может быть, ординарцем — Агнешка нетверда в этих званиях, — да и как не стараться, если приехавшие гости ждут, и, вероятно, с нетерпением. Странно, что никто не ударит в главный гонг во дворе, в который всегда бьют, когда собирают сходку: неужели научились наконец уважать школьные занятия, неужели решили не мешать Агнешке и ребятам! Так, взвешивая в безличной форме все эти обстоятельства, она не отрываясь смотрит в окно, в одну и ту же точку: ее не интересует тройка гостей, стоящих в сторонке и болтающих, покуривая, не интересует и все более многолюдная толчея у магазина, где по-прежнему командует Пеля — она то и дело выносит томящимся в ожидании мужчинам пиво и заодно забирает пустые бутылки.
— После деления клеток ряска, — слышит Агнешка пронзительный голосок Эльки Зависляк, — отрывается от материнской колонии, чтобы вести самостоятельную жизнь.
Рыбаки вытащили вентерь и выбирают из него одиноких сверкающих плотвичек. Кидают их в бадью. Рыбы мало — торопливый, безалаберный лов. Балч все еще стоит не двигаясь, вглядываясь куда-то вдаль — то ли в Хробжицкий берег, то ли в белесо-голубой небосвод над ним, затянутый рассеивающейся мглой. Он будто не видит рыбаков, хлопочущих у самых его ног, не видит никого и ничего, но стоит все там же четверть часа, полчаса — сколько же тянется этот несерьезный бессмысленный урок? И как же он ей мешает своим молчаливым неподвижным присутствием как раз напротив открытого окна! Лучше бы уж распоряжался, как утром, орал бы на Семена или колотил в этот самый гонг. Наконец-то зашевелился. Нагнулся, достал из бадьи рыбу, а сам не смотрит на нее, просто держит в повисшей руке и раскачивает ее как маятник и, поразвлекавшись таким манером, по-прежнему не сознавая своих действий, лениво размахивается и швыряет рыбу в озеро. Нагибается опять, опять хватает рыбу и опять кидает ее в воду. Потом снова. Пришлось рыбакам отодвинуть от него бадью. Словно бы очнувшись, он обращается к ним, делает какие-то знаки, дает, наверно, указания, велит, видимо, поскорее присоединяться к уже собираемому Семеном шествию. И сам выгребает ногой из прибрежной тины нерадиво брошенную сеть… «Ряска появляется так же…» Наконец все двинулись по берегу озера: впереди — несколько женщин и детей, следом — Семен во главе построившегося кое-как отряда ветеранов. Балч с тройкой гостей замыкает шествие… «Колонии ряски…»
Скрипнула дверь, и в класс входят на цыпочках Тотек и Уля. Откуда же они пришли, если она не заметила их, все время глядя в окно? И вообще, констатирует с опозданием Агнешка, осторожность их совершенно излишня, поскольку урок окончательно сорван. Нетерпеливым жестом она прерывает чтение, и без того заглушаемое всеобщим перешептыванием, хлопает в ладоши.
— На сегодня хватит, ребята. Вы свободны.
Поднимается суматоха, только Тотек и Уля не знают, как им себя вести, и вид у них очень виноватый. Наверно, испугались, что это из-за их опоздания учительница окончила сегодня занятия настолько раньше времени. Они остаются в классе втроем. Агнешка улыбается Уле, которую не видела несколько дней.
— Наверно, была у бабушки?
— Да, в Бялосоли.
— Она не собирается домой?
— Все болеет. Не хочет разговаривать. Только и слышишь от нее: «Фу-у, фу-у!» Будто гасит чего.
— Боится в ад попасть, — с горечью отзывается Тотек.
