А Павлинка и Семен все еще возятся с Гелькой, с ее запачканными рейтузами. Уля же, которую приструнили, расправляет и разглядывает ленту на венке. ПАВШИМ ОТ ЖИВЫХ. Скупо, по-солдатски. Значит, венок для всех могил, хоть его и возложили на одну, избранную. На самую пышную могилу героя-командира Пшивлоцкого. Как неопределенна в чужом сознании, а потом и в памяти граница между отвагой и слабостью. А может, Балч наврал… Это подло — мертвые не могут защищаться. Надо спросить Балча и об этом. Он должен сказать правду. Если он соврал и Пшивлоцкий не был трусом, то это милосердное с виду молчание куда обиднее и для павшего, и для его сына, чем явная клевета.
— Уля, где Тотек?
Та покраснела, смутилась. Сама не знает, как и когда потеряла его из виду.
— Наверно, убежал. Он стал такой дикий…
С этими словами она тряхнула своей темной гривкой, и Агнешка незаметно и грустновато улыбнулась, вспомнив далекий образ затравленной девочки с лассо на шее.
— Что у вас за секреты? Расскажи мне.
Уля, глянув на задержавшихся неподалеку Павлинку и Семена, делает умоляющий знак.
— Мы вам покажем, — торопливо шепчет она с решительным видом. — Приходите туда в три. Тотек сказал, что придет туда в три прощаться.
— Куда?
— Ну, в зал. И прогоните Марьянека. Меня он не слушается, а вас послушает. При нем нельзя рассказывать.
— Как? И Марьянек? — пугается Агнешка.
— Это все из-за Флокса… — И губы ее дрожат, вот-вот заплачет. — Он за Флоксом погнался. И теперь носит Астре еду. Говорит, никто больше не может, уперся и все.
— Семен! Семен! — раздается в воротах. — Скорей же!
Семен идет на зов неохотно и как-то мешкотно, будто исчерпал к сегодняшнему дню всю свою добрую волю и послушание. Но Балч, отвернувшийся от гостей, смотрит не на Семена: он вдруг замер, настигнутый, видимо, тем же воспоминанием, что и Агнешка. Между ними опять точно такое же расстояние. Только они поменялись местами, и снег в аллее сменился пахнущей по-мартовски землей, а надежды — непоправимыми обидами. Сегодня ни один из них не двинется навстречу другому, и оба осознают это, вероятно, только сейчас, в эту секунду, когда неуступчивая, непримиримая вражда метко и безошибочно скрещивает их взгляды.
— Парень был как бык, — продолжает Макс свой коронный рассказ, — а так орал от страху, что землянка тряслась. Я его бац прикладом по башке. Подскакиваю и затвором в зубы, чтобы он хлебало открыл, и жах штыком в глотку! Медицина! Такую железяку выковырнул из него штыком этим…
Слушают его внимательно, по привычке, но желания смеяться нет.
— Пересаливаешь ты, брат, — зевает во весь рот Герард. — Это уже было.
— Рассказал бы что-нибудь новенькое, — сонно ворчит Прокоп.
— Сбегай за газетой, будет тебе новенькое.
— Радио послушай…
— Сунь вилку в зад, а то испорчено…
— Пускай сам кузнец рассказывает, если ему тошно, — обижается Макс.
— Расскажу, когда захочу. Надоело.
— С каких пор? — И, зверски оскалившись, Макс выставляет вперед свой крючок.
— Отцепись ты, парень. Тоску наводишь.
Оба, шатаясь, вскакивают. Юзек Оконь рассудительно разнимает их, чокается с каждым.
— Наше вам холостяцкое! — И Пащуку: — Твоя очередь, старик, начинай!
— Как я от швабов в трубу удрал?
— Было… — кривится кузнец.
— Как лежал у акушерки под периной?
— Было.
— Тогда про Новый год у монахинь.
— Было.
— Не было.
— Было! Тоже старая история, э-эх!..
На этот раз обижается Пащук.
— Не выспался, Герард, что ли? — косится он на будущего зятя.
— А разве Пеля даст ему выспаться? — лениво и мечтательно потягивается Прокоп.
— Ты! — набрасывается на него Пащук. — Ты Пелю не марай, грязная морда!
— А что? — делает Прокоп удивленное лицо. — Разве даром кузнец у вас ночует?
Пащук и Герард одновременно подскакивают к нему. Прокоп хватает тяжелый табурет, отпрыгивает к стене.
— Потише там! — Драчунов мигом охлаждает негромкий оклик Балча, севшего с майором в сторонке, между висячим некогда белым шкафчиком с красным крестом на дверце и буфетом с напитками, консервными банками и толсто нарезанной колбасой. — Семен! — продолжает Балч. — Ну, что ты за дворецкий? Налей гостям водки, каждому, чтобы не скучали.
