— Может, и так, — неуверенно соглашается Уля. — Или же… Тетка слышала, как она бормотала в жару, что деньги у нее какие-то сгорели. Прямо в печку их сдуло с подола.
— Какие деньги? Когда?
Щеки Ули покрываются темным румянцем. Она опускает глаза.
— В тот день, когда она убежала. Только тетка не верит ей. Ужасно они обе ссорятся, каждый день. Сама теперь не знаю, как будет. Может, на работу мне какую наняться?..
— Зачем? — накидывается на нее Агнешка. — Ты-то при чем?
— Про Кондеров скажи, — подсказывает вполголоса Тотек.
— Сама знаю. — И Агнешке: — Молодые Кондеры спрашивали про вас, — говорит она высоким голосом, как и подобает выкладывать обычные деревенские любезности, — и приказали вам кланяться. — И затем уже нормальным тоном продолжает: — Они знают, что есть такой дом, где старики могут доживать жизнь, только это должно что-то стоить… Вот я и не знаю, что делать.
Агнешка приходит в негодование:
— Пусть они оставят тебя в покое, и бабка твоя, и тетка! Лучше сидели бы тихо! Не будь Бобочка такая старая и такая темная, да еще и больная…
И осекается, заметив испуганное замешательство Тотека, осознает, что не высказанная ею угроза может быть адресована, с большим даже основанием, и Пшивлоцкой. Ей становится досадно, и она поспешно меняет тему.
— Что с тобой, Тотек? Я думала, ты уже не придешь.
Новая, совсем иная печаль появляется на его лице.
— Вы не знаете? Только я пошел в школу, как меня позвали те… у солтыса.
— Узнал у них что-нибудь?
— Да. Вот и хочу отпроситься у вас… Надо мне поехать сегодня с ними.
— Понимаю. Надолго?
— Надолго не хочу. Сразу вернусь. Уля знает. Маме уже лучше, она теперь не в больнице, а… у знакомых. У того майора.
Они не смотрят друг на друга, словно оба застыдились. Это удачно, успевает подумать Агнешка. И для Бобочки удачно. О том, что Лёде лучше, она уже знала, потому что Балч ездил справляться каждую неделю и при всей своей скрытности, а вернее, при теперешней своей нелюдимости ему пришлось сообщать самое главное Павлинке для Тотека. Значит, Лёде все-таки пригодилось возобновление знакомств, нашла себе покровителей или покровителя, и дело уладилось, все шито-крыто, никто никого и ни о чем не спрашивает. Повезло и солтысу, пока еще повезло. Да и мне повезло, обнаруживает Агнешка облегчение в самой глубине души. Ибо это несостоявшееся преступление ложилось черным пятном на всех. Так беспорядочно и виновато размышляет Агнешка, не прерывая разговора, не показывая, насколько ее волнуют скупые новости Тотека.
— Но не у солтыса же ты сидел так долго, — допрашивает она, — ведь и солтыс и гости уже давно вышли из дома.
— Правда… — говорит Тотек, все еще смущенный, но уже улыбаясь. — Астра пропала, мы с Улей ее искали. Знаете? Это Флокс ее нашел. В зале. Она ощенилась там тремя щенятами, и такими славными, скажи, Уля!
— Сколько раз я говорила, — сурово обрывает его Агнешка, — чтобы вы не лазили по развалинам!
— Вот видишь, Тотек, вот видишь, — осуждающе подхватывает Уля с убитым видом.
— Астру надо оставить там, — упрямится Тотек. — Никто не должен знать, а то найдут ее и всех щенят утопят. Утопят! Так всегда!
— Тотек… — тянет его Уля за рукав, — признайся… Ты обещал, Тотек.
— Не говори! Я сам…
Агнешку поражает перемена тона в этом внезапном споре, выражение их глаз. Она заметила, что Уля как-то равнодушно или же нетерпеливо слушает рассказ про Астру и щенят, что ее грызет какая-то другая, более важная забота.
— Ну, Тотек! — И Агнешка легонько тянет его за вихор, чтобы он посмотрел ей прямо в глаза.
— Ни к чему это, Уля… — запинается он. — Вот вернусь, тогда скажу.
— Скажи сейчас, Тотек. — Агнешка слегка умеряет настойчивость тона. — Ты что, боишься меня?
— Нет, вас я не боюсь. Я уже говорил вам однажды, в сочельник… — начинает он, набравшись духу. — Простите, но я знаю, что вы рассердитесь…
— Говори же, Тотек, — подгоняет его Уля, взволнованная и порядком испуганная.
Тотек выворачивается из-под руки Агнешки, упрямо и сердито опускает голову.
— Раз им можно, — дерзко заявляет он, — значит и мне!
В этот миг в окне, возле которого они стоят, появляется Павлинка с маленькой Гелькой на руках, завернутой во фланелевое одеяльце.
— Тотек, я тебе рубашку в дорогу погладила. Прихватишь у меня заодно баночку повидла для мамы, хорошо? — И сразу к Агнешке: — Пойдемте со мной вместе, разве же мне одной можно?
— Ох, Павлинка. — И Агнешку изумляет и даже пугает, с каким неподдельным огорчением она говорит эти слова, зная, что они неискренни. — Неужели для тебя это так важно?
— Очень! — И у Павлинки просительно и по-детски вытягиваются, словно для поцелуя, губы. — Надо же показаться, а то опять столько попреков будет…
— А вы? — еще не решившись, обращается Агнешка к Уле и Тотеку.
— Не хочется, не пойду, — нахохлился Тотек. И не угадаешь, огорчен он или обрадован появлением Павлинки, помешавшей ему довести до конца пусть и неприятное, но ставшее неизбежным признание.
