— Хватит! — бледнея, перебивает его Агнешка. — Вы невменяемы. Мне не следует с вами разговаривать.
— О-о! Какое высокомерие, какая гордыня. Пани А. Жванец. Я слишком добр. Советую запомнить: я могу сделать с вами все, что угодно, в любую минуту, в любом месте, при всех. И никто даже пальцем не шевельнет.
Вдруг в один миг потемнело и в окна застучали первые капли дождя. Агнешка слышит свой слабый голос, и он кажется ей далеким, чужим; эхом, повторяющим движения ее одеревеневших губ:
— Это подло. Вы отравлены, больны. Вы беспрерывно, слепо мстите. Всем. Мне. Себе. И вы уже проиграли, Балч. Возьмите, вот ваш ключ.
Агнешка хватает мешочек с «Колумбом», чемодан и, спотыкаясь, бежит к двери. Порыв ветра хлестнул в окно косыми струями дождя. Балч преграждает Агнешке дорогу, раскинув руки, заставляет ее остановиться.
— Не надо… умоляю!
У него изменившиеся, широко раскрытые, искаженные страданием глаза. Агнешка невольно приостанавливается.
— Я хам, хам. Я хотел не так. По-другому. Вы должны меня простить. Должны!
Агнешка отвечает быстрее, чем успевает подумать, отчего именно это, а не какое-нибудь другое слово сорвалось у нее с языка, отчего промелькнула в глазах тень улыбки, мимолетное и бессознательное чувство жалости, а может, презрения, возникшее одновременно с открытием, которое в мгновение ока освободило ее от страха:
— Комедиант.
Она непроизвольно подымает чемодан, словно собираясь толкнуть или отпихнуть его. И так же непроизвольно Балч отступает в сторону. В комнате совсем темно. И несмотря на темноту, непостижимо яркая картина прочно отпечатывается в памяти. Плечо, выцветшая зелень кителя. Виток веревки. Коричневое пятно на двери, пониже ручки. Скрипит пол в классе от быстрых шагов. Порыв ветра. Холод на щеках, холод и обжигающий огонь в глазах. Дождь.
Как дождь, так у Пащуковой бабьи посиделки. Оттого у Пащуковой, что Пащук редко сидит дома, женщины это знают, и сама Пащукова, которой это лучше всех известно, всегда гостьям рада. Хозяин либо засветло уходит к рыбакам на озеро, либо до поздней ночи околачивается в замке или сидит у шурина в кузнице. Кузнец был женат на младшей сестре Пащуковой, а теперь, после смерти жены, заглядывается на Пелю. Народу в Хробжичках мало, выбора никакого, вот и женятся люди как придется, даже если и в свойстве между собой. Герард еще человек молодой, дети у него погибли, о чем — по совести говоря — искренне жалели лишь родители Пащуковой, старики Лопень, а сам Герард и Пащуки, оплакав горе, с облегчением вздохнули. Пащуки — потому что, слава богу, новых ртов кормить не придется, а Герард… что ж, куда вольготней вести холостяцкую жизнь, чем быть вдовцом с ребятишками. Ох, и язвы мои соседушки, думает Пащукова, разливая в кухонной пристройке жидкий кофе с молоком по кружкам, не успеешь отвернуться, не успеешь кофе этот им под нос сунуть, а уж они пойдут о тебе трепать языком. Она думает так со злостью и восхищением, потому что прекрасно знает этих кумушек, да и слышит, не отходя от плиты, с пятого на десятое, о чем они там, за столом, судачат; а если б и не слышала, она и так все знает — сама ничем от них не отличается. И она уже обдумывает, к чему бы еще привлечь бабье любопытство. Э, да они сами ей помогут, стоит лишь всем собраться — столько интересного кругом творится. Конечно, сами ей помогут, она уже сейчас слышит, как перешептывающиеся за столом бабы, оставив в покое кузнеца и Пелю, занялись Балчем, а про Балча, хо-хо, только начни — до ночи не остановишь.
В сенях слышны стремительные мужские шаги — да это Пеля, как казак, ходит, не бойтесь, бабоньки. Пеля хлопает дверью и, не обращая внимания на кумушек, кричит прямо с порога:
— Мама, есть.
— Возьми лапшу в печи. Где была-то?
— В магазине.
— С Пшивлоцкой, что ли, дружбу водишь?
— Дружбу! Магазин сдаю, счета.
— Чудеса. Павлинку не видала?
— Она детей спать укладывает.
— Долго, поди, провозится.
— Ей Семен помогает.
Коздронева, а вслед за ней и другие женщины двусмысленно хихикают.
Но вот наконец пришли и Павлинка, и Бобочка с Улей, потому что какие же суды-пересуды без Бобочки. За Павлинкой притащился от нечего делать Семен, да Семен не в счет, он уселся в углу и сидит там: то на гитаре побренчит, то малышку Геню на сапоге покачает — любит детей этот Семен. Геня что-то сегодня невеселая, носиком клюет, спать ей хочется, и бабка ее, Лопенева, тоже засыпает на ходу, даже четки из рук вываливаются; она и уводит девочку в боковушку. Семен, молчальник, не в счет, дед Лопень, который кочергой шурует в печи, тоже не в счет, потому что стар и глух. Он уставился на гаснущие угольки, следит, как подергиваются они серой пеленой, ну ровно глаза у кур в сумерки. А что там бабы будут делать, он и так знает, насмотрелся уже, не в первый раз. Как у Пащуковой осенние посиделки, так начинается ворожба да гаданье, хоть до святого Анджея еще далеко. Но без этого и Бобочка не выдержит, да и бабы не допустят.
— В понедельник погадаешь — себе счастья нагадаешь, — подкатывается к старухе Пеля. — Ну, бабка, давай.
