Кроме того, без сомнения, нет страстей более глубоких, более всеобъемлющих и более роковых, чем те, что проникают в душу, спускаясь свыше, и, нисходя из идеальных сфер религии и поэзии, постепенно захватывают все человеческое существо. От страстей более низменного свойства, коренящихся в чувственности, всегда можно спастись в областях возвышенных. Их можно отринуть с презрением, оставить их, подобно тому как оставляет затопленный нижний этаж обитатель дома, перебираясь куда-нибудь повыше, и живет там, безмятежно наслаждаясь более чистым воздухом и открывшейся сверху более широкой перспективой. Мирянин может побороть свою страсть, выбрав себе иное окружение, место жительства и поприще. Он может переплыть океаны, оставив далеко позади все, что красноречиво напоминает ему о его страсти, которую он желал бы забыть. Он может заполнить зияющую пустоту в душе, яростно ринувшись в бой на поле брани, погрузившись в водоворот новых впечатлений и странствуя из страны в страну или отдавшись делам и заботам. Но что остается тому, чья жизнь ограничена пределами монастыря, вечным пребыванием в келье, бесконечным повторением одних и тех же молитв и гимнов, одним и тем же смирением и послушанием, особенно если все, что спасало его от монотонности, однообразия и уныния, – тот образ и то чувство, которые совесть приказывает ему забыть?
Бросившись в келью и захлопнув за собою дверь, отец Франческо почувствовал то же отчаяние, что ощущает человек, спасающийся от заклятого врага. Ему казалось, будто все до единого видят ту бурю чувств, что бушует у него в душе, слышат те безумные, странные, страстные речи, что он мысленно произносит, сбивчиво и бессвязно, не в силах остановиться. Он непременно покроет себя позором в глазах братии, которой столь долго тщился привить самообладание и нравственность. Он воображал, как на него будут показывать пальцем, как за спиной у него будут громко перешептываться, как его станут унижать те же братья, что совсем недавно трепетали, боясь услышать его упреки, – и потому, закрыв за собою дверь на засов, он не почувствовал себя в безопасности. Тяжело дыша, упал он на колени перед распятием и, склонив голову на руки, простерся на полу. Подобно тому как ослабевает мощная волна, разбиваясь о подножие утеса, все силы покинули его, и он некоторое время пребывал в полубессознательном состоянии, хотя и отдавая себе отчет в том, что с ним происходит, но утратив власть над своими чувствами и мыслями. В этом мечтательном изнеможении собственный ум представлялся ему неким подобием зеркала, которое, не имея воли или энергии, просто лежит неподвижно, отражая любые предметы, промелькнувшие перед ним. Подобно тому как облака, проплывающие в небе, одно за другим отбрасывают свои причудливые тени на стеклянной глади спокойного моря, перед его внутренним взором представали, живые и яркие, картины его прежней жизни. Ему привиделся дворец его отца – просторные прохладные мраморные залы, – сады, оглашаемые струями шумящих водопадов. Ему привиделось нежное лицо матери и он сам, ребенком играющий перстнями на ее пальцах. Он снова видел самого себя, воплощение юности и здоровья, скачущего верхом по улицам Флоренции в окружении веселых молодых друзей, которые ныне умерли для него точно так же, как он умер для них. Он видел себя в покоях куртизанок, золотистые кудри, сияющие глаза и обольстительные чары которых на миг затуманили зеркальные воды его памяти, отчего те пошли волнами и рябью, задрожали и затрепетали, явив множество быстро сменяющихся отражений. Предстали его взору и дикие, безумные оргии – из тех, что Флоренция до сих пор вспоминает со стыдом. По временам в эти видения вторгался и яростный звон мечей, вдохновенный надменной страстью, внезапным вызовом, стремительным мщением. А затем настал ужасный час осознания собственной греховности, ему предстало лицо удивительного человека, проповеди которого волновали все души без исключения, этот светлый образ сменился страшными днями покаяния, мраком могильного склепа, решением умереть для мира, торжественными обетами и мучительной внутренней борьбой, последовавшей за ними.
– О Боже! – вскричал он. – Неужели все это напрасно? К чему мои неустанные молитвы? К чему мои неустанные усилия? Неужели я все-таки не удостоюсь спасения?
Он представлялся себе пловцом, который, потратив последние силы на то, чтобы добраться до берега, внезапно был подхвачен жестокой волной и увлечен назад в глубину. Ему оставалось только сложить руки и уйти на дно.
