Один лишь отец Иоганнес выслушал эту тираду без содрогания, ведь он давным-давно распрощался с совестью. Ее укоры уже много лет тому назад перестали волновать его холодную, закоренелую во зле душу. Он принадлежал к числу тех истинных, искренних, циничных безбожников, отвергающих любые религии, любую веру и любые проявления духовной жизни, неверие которых принимает постепенно только тем более бесчувственные и грубые формы, оттого что они постоянно соприкасались с предметами возвышенными и священными. Движущей силой его существования было честолюбие, и все его способности под воздействием честолюбия усилились и изощрились настолько, что проницательность его по временам казалась почти сверхъестественной.
Стоя с опущенными долу глазами и сложенными на груди руками, внимая пламенным речам, исторгнутым из сердца настоятеля раскаянием и отчаянием, он спокойно и осторожно прикидывал, какую пользу можно извлечь из той борьбы противоречивых чувств, которую отец Франческо явно и мучительно переживал. Уж не совершил ли он какой-нибудь тайный грех? Уж не столкнулось ли наконец его благочестие с соблазном, которому не в силах оказалось противостоять? И если да, то что же это было за искушение?
Для натуры, наделенной воинственным духом, нет средства более укрепляющего, нежели существование тайного могущественного врага, и украдкой бросаемые коварные взгляды отца Иоганнеса вернули отцу Франческо самообладание в куда большей степени, чем любые борения совести. Он обрел спокойствие, решимость и невозмутимость. Он высоко ценил чувство собственного достоинства и в неменьшей мере то отношение, которое вызывает у окружающих человек, чувством собственного достоинства наделенный. Он ни за что не посрамил бы своего монастыря, не запятнал бы честь своего ордена и менее всего согласился бы выставить себя на посмешище торжествующему врагу, выведавшему его тайну. Именно такие побуждения помогли ему совладать с собой, хотя он втайне и восставал всем своим существом против мысли о том, что должен вырвать с корнем и уничтожить любовь, всецело овладевшую его душой. «Нет! – мысленно поклялся он в яростном, гневном возмущении. – Я никогда не отрекусь от нее! Праведна эта любовь или греховна, ожидает меня теперь рай или ад, я не смогу разлюбить Агнессу! И если я обрекаю себя на гибель, что ж, да будет так!» И пока он был преисполнен этой решимости, молитва представлялась ему издевательством над его обетами. Теперь, более всего нуждаясь в молитве, он не осмелился молиться в одиночестве, но с достоинством направился в монастырскую часовню, дабы отслужить вечерню с братией. Внешне он сохранял спокойствие и невозмутимость, уподобившись хладной статуе, но проповедь его отличалась серьезностью, торжественностью и величественностью, которые потрясли даже наиболее сонных и тупых из его паствы. Удивительно, как бессловесная, беспомощная, заключенная в косном земном теле душа иногда способна придать человеческому голосу небывалую убедительность, пока сам говорящий охвачен величайшими муками. Его воздействие на слушателей бывает совершенно непроизвольным, они зачастую яростно ему сопротивляются, однако иногда слышат, как кто-то читает или повторяет некие слова вдохновенно, с неукротимой энергией, вкладывая в них все жизненные силы, свидетельствующие о переживаемой говорящим некой внутренней борьбе или муке, на которые в его речах нет и намека.
Никогда еще напевные, протяжные речитативы церковных песнопений и молитв не произносились с таким ужасным, безудержным пылом и страстью, с какими прозвучали они из уст настоятеля теперь. В них слышались плач, мольба, борение, угроза; голос отца Франческо то понижался едва ли не до шепота, в бессильном отчаянии принимая муки, то возвышался едва ли не до рокота морских валов, в неукротимом, дерзком стремлении противостоять любым ударам судьбы, и монахи содрогались и трепетали, сами не ведая почему, предощущая грядущий гнев Господень и Страшный суд.
В проповеди, которую настоятель, по своему обыкновению, присовокупил к вечерним молитвам, он с особенно грозным и пламенным красноречием сосредоточился на гибели души.
