Руальд Даль начал писать в 40-х годах и признан ныне одним из мастеров страшных рассказов. Он родился в 1916 году в южном Уэльсе, его родители — норвежцы. Сам он живет в Англии. До самого начала второй мировой войны, до того, как он вступил в британские военно-воздушные силы, он работал в Лондоне, в нефтяной компании. Какое-то время он работал в Соединенных Штатах, там-то впервые у него и проснулся интерес к писательскому творчеству. Первые двенадцать его рассказов — все они связаны с темой полета — были опубликованы в ведущих американских журналах, а затем вошли в книгу «Перехожу на прием». С тех пор он не сомневался в своем призвании, а его рассказы стали бестселлерами и переводились на многие языки. Некоторые из них были инсценированы и показывались по британскому телевидению в 1979 году.Как ни странно, Руальд Даль посвятил свой талант также и детским книгам, чудесным фантазиям, таким, как «Джеймс и гигантский персик», «Чарли и большой стеклянный лифт», «Замечательная история Генри-Сахарка», которые полюбились детям во всем мире.Трудно поверить, что автор этих совершенно безобидных произведений — тот же самый человек, который в своих «взрослых» рассказах нередко представляет страшные, жестокие и жуткие повороты судьбы. Эти рассказы — своего рода назидательные новеллы, в действие которых безжалостно вмешивается рука судьбы, поражая несчастную жертву в самое уязвимое место, порой приговаривая ее к изощренным вечным мукам. Примером может служить рассказ «Уильям и Мэри», героиня которого (мозг ее покойного мужа посредством медицинского эксперимента сохраняет клиническую жизнь и чувствительность, один его глаз сохраняет способность видеть) обнаруживает, что может безнаказанно приводить его в бешенство, выпуская на него дым во время курения, включая свои любимые телепрограммы (прежде запрещенные в доме) и вообще мстя ему за тиранию, длившуюся всю их совместную жизнь.В сюжетах Руальда Даля проявляется высокое чувство справедливости. Как ни ужасна развязка, мы чувствуем, что подобный финал уместен и даже неизбежен.В некоторых рассказах он обращается к сверхъестественному. Другие строятся на вполне обоснованных научных теориях, доведенных до абсурда. Так, в рассказе «Маточное молочко» пчеловод-энтузиаст и его жена начинают подкармливать свою худенькую малютку-девочку этим веществом, славящимся своей питательностью. Через некоторое время жена с ужасом замечает, что у малышки развиваются свойства личинки пчелиной матки. Муж ее, однако, не видит в этом ничего нежелательного — как выясняется, сам он уже несколько лет потихоньку лакомится маточным молочком, и даже в его внешности появилось что-то пчелиное. Его тело стало покрываться густой порослью черных и желтых волос, и неожиданно жена видит его в новом, страшном виде — он с жужжанием движется по комнате, неся на коротких ножках пухлое тело.«Агнец на заклание» был впервые напечатан в 1954 году. Не приходится сомневаться, что муж Мэри Мэлони заслужил свою участь. А заслуживает ли в свою очередь Мэри того, чтобы преступление сошло ей с рук? И действительно сойдет ли оно ей с рук? Подумайте сами. Отсутствие определенности — также одна из особенностей рассказов Даля.
Теплая, чистая комната, шторы задернуты, лампа у стола зажжена, одна рядом с ней, другая — у пустого стула напротив. Позади нее, на буфете два высоких бокала, содовая, виски. В ведерке-термосе — кубики свежего льда.
Мэри Мэлони дожидалась возвращения мужа с работы.
Она то и дело поглядывала на часы, но без всякой тревоги, просто ради удовольствия, которое доставляла ей мысль, что каждая проходящая минута приближала момент его возвращения. Ее облик, все, что она делала, пронизывала улыбка и медлительность. В повороте склоненной над шитьем головы чувствовался необычайный покой. Ее кожа — она была на шестом месяце беременности — приобрела великолепный, матовый блеск, рот был нежен, а глаза, с их новым, безмятежным выражением, казались больше и темнее, чем прежде.
Когда часы показали без десяти пять, она начала прислушиваться и несколько минут спустя, с безупречной, как всегда, точностью подъехала машина — она услышала шелест шин по гравию, стук дверцы машины, шаги под окном, поворот ключа в замке. Отложив в сторону шитье, она встала и пошла навстречу ему, чтобы поцеловать, когда он войдет.
— Хэлло, дорогой, — сказала она.
— Хэлло, — ответил он.
Она взяла его шинель и повесила в шкаф. Потом прошла в комнату и наполнила бокалы, ему покрепче, себе послабее; немного погодя, она вновь сидела в кресле со своим шитьем, а он в другом, напротив нее, и, сжимая высокий бокал обеими руками, встряхивая его так, что кубики льда звенели, ударяясь о стенки бокала.
Для нее это неизменно было блаженное время дня. Она знала, что покуда он не выпьет свой первый бокал, он не словоохотлив, она же со своей стороны любила посидеть в молчании, наслаждаясь его обществом после долгих часов одиночества. Ей нравилось то удовольствие, которое доставляло ей присутствие этого человека, нравилось ощущать — подобно тому, как, загорая, ощущаешь солнце, — то мужское тепло, которое струилось к ней от него, когда они были вдвоем одни. Она любила его за то, как он сидит, развалясь в кресле, как входит в дверь или медленно ходит по комнате большими шагами. Любила сосредоточенно отсутствующее выражение его глаз, когда они останавливались на ней, смешной изгиб губ и особенно то, что он не говорил о своей усталости, а неподвижно сидел, погрузившись в себя, и ждал пока виски немного не снимет утомления.
— Устал, дорогой?
— Да, — сказал он. — Устал.
И, говоря это, он сделал нечто необычное. Он поднял бокал и залпом осушил его до дна, хотя там было полбокала, во всяком случае не менее полбокала. Она собственно и не смотрела, но знала, что он сделал, так как слышала стук льда о дно пустого бокала, когда он опустил руку. Он подождал немного, подавшись в кресле вперед, потом встал и не спеша пошел за следующим бокалом.
— Я принесу, — воскликнула она, вскакивая.
— Сядь, — сказал он.
Когда он вернулся на место, она заметила, что на этот раз от количества влитого виски напиток был темноянтарного цвета.
— Принести тебе тапочки, дорогой?
— Нет.
Она смотрела, как он начал понемногу потягивать темножелтую жидкость и видела завихрения маслянистых струек — такая она была крепкая.
— Я считаю, что это возмутительно — сказала она, — что заставляют полицейских такого высокого ранга, как твой, ходить весь день на ногах.
Он не ответил, так что она вновь, склонив голову, принялась за шитье, но всякий раз, как он подносил бокал к губам, она слышала стук льда о его стенки.
— Дорогой, сказала она. — Хочешь я принесу тебе сыру? Я ничего не приготовила на ужин, потому что сегодня четверг.
— Нет, — сказал он.
— Если ты слишком устал для того, чтоб идти ужинать, еще не поздно. Холодильник забит мясом и прочими продуктами и ты можешь поужинать прямо здесь, не вставая с этого кресла.
Ее глаза задержались на нем, дожидаясь ответа, улыбки, легкого кивка, но он не сделал ни малейшего движения.
— Во всяком случае, — продолжала она, — пойду принесу тебе для начала сыру и крекеров.
— Мне не хочется, — сказал он.
Она неловко поерзала на кресле. все еще не отрывая больших глаз от его лица. — Но ты должен поужинать. Я легко могу сготовить и дома. Мне бы хотелось сготовить что-нибудь. Можем сделать бараньи котлеты. Или свинину. Что тебе хочется. В холодильнике есть все.
— Хватит об этом, — сказал он.
— Но, дорогой, ты должен есть! Во всяком случае я приготовлю, а там уж ты как захочешь.
Она встала и положила шитье на стол у лампы.
— Сядь, — сказал он. — Сядь хоть на минуту.
Только тут она испугалась.
— Ну давай, — сказал он. — Садись же.
Она медленно опустилась в кресло, ни на миг не сводя с него больших, недоумевающих глаз. Он выпил и второй бокал и хмуро уставился в него.
— Послушай, — сказал он. — Я должен кое-что тебе сказать.
— О чем, дорогой? В чем дело?
Он застыл в полной неподвижности, понурив голову так, что свет от горевшей рядом с ним лампы падал лишь на верхнюю часть его лица, оставляя рот и подбородок в тени. Она заметила, что у уголка его левого глаза дергается крошечная мышца.
